Неточные совпадения
Отлично!» И сам удивился, к чему он это сказал, и спросил себя: «Уж
не пьян ли я?» Правда, он выпил на
свою долю бутылки две вина, но
не одно вино производило это действие на Оленина.
Оленин был юноша, нигде
не кончивший курса, нигде
не служивший (только числившийся в каком-то присутственном месте), промотавший половину
своего состояния и до двадцати четырех лет
не избравший еще себе никакой карьеры и никогда ничего
не делавший. Он был то, чтò называется «молодой человек» в московском обществе.
Но отдавался он всем
своим увлечениям лишь настолько, насколько они
не связывали его.
И совершенно новое для него чувство свободы от всего прошедшего охватывало его между этими грубыми существами, которых он встречал по дороге и которых
не признавал людьми наравне с
своими московскими знакомыми.
Предание, еще до сих пор свежее между казаками, говорит, что царь Иван Грозный приезжал на Терек, вызывал с Гребня к
своему лицу стариков, дарил им землю по сю сторону реки, увещевал жить в дружбе и обещал
не принуждать их ни к подданству, ни к перемене веры.
Вино у казаков у всех
свое, и пьянство есть
не столько общая всем склонность, сколько обряд, неисполнение которого сочлось бы за отступничество.
Марьяна нисколько
не оскорбляется названием чортовой девки и принимает эти слова за ласку и весело продолжает
свое дело.
— А мой Лукаша на кордоне, а домой
не пускают, — говорит пришедшая, несмотря на то, что хорунжиха давно это знает. Ей нужно поговорить про
своего Лукашу, которого она только собрала в казаки и которого она хочет женить на Марьяне, хорунжевой дочери.
У бабуки же Улитки
своя забота, и она как сидела на пороге, так и остается, и о чем-то трудно думает, до тех пор пока девка
не позвала ее.
— Легко ли! Свиней смотреть! — сказал урядник, очень довольный случаю развлечься, переваливаясь и обеими руками почесывая
свою длинную спину. — Тут абреков ловить, а
не свиней надо. Ты ничего
не слыхал, дядя, а? — прибавил он, без причины щурясь и открывая белые сплошные зубы.
По всем дворам виднеются солдаты, и слышен их хохот, слышны ожесточенные и пронзительные крики казачек, защищающих
свои дома,
не дающих воды и посуды.
— В лесу три курочки замордовал, — отвечал старик, поворачивая к окну
свою широкую спину, на которой заткнутые головками за поясом, пятная кровью черкеску, висели три фазанки. — Али ты
не видывал? — спросил он. — Коли хочешь, возьми себе парочку. На! — И он подал в окно двух фазанов. — А что, ты охотник? — спросил он.
Девка,
не оборачивая головы, ровно и сильно размахивая руками, шла мимо окна тою особенною щеголеватою, молодецкою походкой, которою ходят казачки. Она только медленно повела на старика
своими черными, отененными глазами.
— Братец! — прошептала она, порывисто прижимая его к себе. Потом вдруг, вырвавшись, побежала и,
не оборачиваясь, повернула в ворота
своего дома.
Ерошка видимо
не хотел ясно выразить
свою мысль. Он помолчал немного.
Хоть то в пример возьми: человек по следу пройдет,
не заметит, а свинья как наткнется на твой след, так сейчас отдует и прочь; значит, ум в ней есть, что ты
свою вонь
не чувствуешь, а она слышит.
Старик любил Лукашку, и лишь одного его исключал из презрения ко всему молодому поколению казаков. Кроме того, Лукашка и его мать, как соседи, нередко давали старику вина, каймачку и т. п. из хозяйственных произведений, которых
не было у Ерошки. Дядя Ерошка, всю жизнь
свою увлекавшийся, всегда практически объяснял
свои побуждения, «что ж? люди достаточные, — говорил он сам себе. — Я им свежинки дам, курочку, а и они дядю
не забывают: пирожка и лепешки принесут другой раз».
— Ты
не наш!
не по-нашему лопочешь, чорт! — кричал на него старик, оскаливая корешки
своих зубов.
Хорунжий был человек лет сорока, с седою клинообразною бородкой, сухой, тонкий и красивый и еще очень свежий для
своих сорока лет. Придя к Оленину, он видимо боялся, чтобы его
не приняли за обыкновенного казака, и желал дать ему сразу почувствовать
свое значение.
Дядя Ерошка, глядя на
свои ноги, обутые в мокрые поршни, раздумчиво покачивал головой, как бы удивляясь ловкости и учености хорунжего, и повторял про себя: «Нимрод гицкий!Чего
не выдумает?»
Хорунжий говорил еще долго в том же роде. Изо всего этого Оленин
не без некоторого труда мог понять желание хорунжего брать по шести рублей серебром за квартиру в месяц. Он с охотою согласился и предложил
своему гостю стакан чаю. Хорунжий отказался.
— Однако
не желаю вас задерживать, — сказал хорунжий, обжигаясь и допивая
свой стакан. — Я как есть тоже имею сильную охоту до рыбной ловли и здесь только на побывке, как бы на рекриации от должности. Тоже имею желание испытать счастие,
не попадутся ли и на мою долю дары Терека. Надеюсь, вы и меня посетите когда-нибудь испить родительского, по нашему станичному обычаю, — прибавил он.
Он почти
не говорил; только изредка и шопотом делал
свои замечания.
Ему показалось даже, что ежели бы
не было этой окружающей его со всех сторон комариной атмосферы, этого комариного теста, которое под рукой размазывалось по потному лицу, и этого беспокойного зуда по всему телу, то здешний лес потерял бы для него
свой характер и
свою прелесть.
Как же надо жить, чтобы быть счастливым, и отчего я
не был счастлив прежде?» И он стал вспоминать
свою прошедшую жизнь, и ему стало гадко на самого себя.
— Их пять братьев, — рассказывал лазутчик на
своем ломаном полурусском языке: — вот уж это третьего брата русские бьют, только два остались; он джигит, очень джигит, — говорил лазутчик, указывая на чеченца. — Когда убили Ахмед-хана (так звали убитого абрека), он на той стороне в камышах сидел; он всё видел: как его в каюк клали и как на берег привезли. Он до ночи сидел; хотел старика застрелить, да другие
не пустили.
Оленин думал, что он пойдет поделиться
своею радостью с Марьянкой; но несмотря на то, что Лука этого
не сделал, ему было так хорошо на душе, как никогда в мире.
Он как мальчик радовался и
не мог удержаться, чтобы
не рассказать Ванюше
не только то, что он подарил лошадь Луке, но и зачем подарил, и всю
свою новую теорию счастья.
Тогда главным занятием была Марьянка, за каждым движением которой, сам того
не замечая, он жадно следил из
своих окон или с
своего крыльца.
И князь Белецкий рассказал всю
свою историю: как он поступил на время в этот полк, как главнокомандующий звал его в адъютанты и как он после похода поступит к нему, несмотря на то, что вовсе этим
не интересуется.
Он никуда
не собирался до обеда в этот день и намеревался писать давно откладывавшиеся письма; но почему-то жалко было ему оставить
свое местечко на крыльце и, как в тюрьму,
не хотелось вернуться в хату.
Оленин удивился, как мог Белецкий так просто обращаться к этой женщине. Но Марьяна, как будто
не слыхав, нагнула голову и, перекинув на плечо лопату,
своею бойкою мужскою походкой пошла к избушке.
— Я знаю, что я составляю исключение. (Он видимо был смущен.) Но жизнь моя устроилась так, что я
не вижу
не только никакой потребности изменять
свои правила, но я бы
не мог жить здесь,
не говорю уже жить так счастливо, как живу, ежели бы я жил по-вашему. И потом, я совсем другого ищу, другое вижу в них, чем вы.
— Как же ты
своего постояльца
не знаешь? — сказал Белецкий, обращаясь к Марьянке.
Марьяна
не отбивалась, а, гордо улыбаясь, повела на Оленина
своими длинными глазами.
Ванюша приносил ему чай; он садился в угол к печи; старуха,
не стесняясь, делала
свое дело, и они беседовали за чаем и за чихирем о казачьих делах, о соседях, о России, про которую Оленин рассказывал, а они расспрашивали.
Она
не принимала участия в разговоре, но Оленин видел ее глаза, лицо, слышал ее движения, пощелкиванье семечек и чувствовал, что она слушает всем существом
своим, когда он говорил, и чувствовал ее присутствие, когда он молча читал.
Получая письма из дома, от родных и приятелей, он оскорблялся тем, что о нем видимо сокрушались, как о погибшем человеке, тогда как он в
своей станице считал погибшими всех тех, кто
не вел такую жизнь, как он.
Он был убежден, что никогда
не будет раскаиваться в том, что оторвался от прежней жизни и так уединенно и своеобразно устроился в
своей станице.
Он
не нашел здесь ничего похожего на все
свои мечты и на все слышанные и читанные им описания Кавказа.
— Брешет он, чорт! — сердито сказал Лукашка: —
не такая девка. А то я ему, старому чорту, бока-то отомну. — И он запел
свою любимую песню.
У хозяев был сговор. Лукашка приехал в станицу, но
не зашел к Оленину. И Оленин
не пошел на сговор по приглашению хорунжего. Ему было грустно, как
не было еще ни разу с тех пор, как он поселился в станице. Он видел, как Лукашка, нарядный, с матерью прошел перед вечером к хозяевам, и его мучила мысль: за что Лукашка так холоден к нему? Оленин заперся в
свою хату и стал писать
свой дневник.
— Прошло ты мое времечко,
не воротишься, — всхлипывая, проговорил он и замолк. — Пей, что
не пьешь! — вдруг крикнул он
своим оглушающим голосом,
не отирая слез.
Марьяна, пообедав, подложила быкам травы, свернула
свой бешмет под головы и легла под арбой на примятую сочную траву. На ней была одна красная сорочка, то есть шелковый платок на голове, и голубая полинялая ситцевая рубаха; но ей было невыносимо жарко. Лицо ее горело, ноги
не находили места, глаза были подернуты влагой сна и усталости; губы невольно открывались, и грудь дышала тяжело и высоко.
— Счастья
не хочешь, — повторила Устенька шопотом и привставая. — А счастлива ты, ей-Богу! Как тебя любят! Ты корявая такая, а тебя любят. Эх, кабы я да на твоем месте была, я бы постояльца вашего так окрутила! Посмотрела я на него, как у нас были, так, кажется, и съел бы он тебя глазами. Мой дедушка — и тот чего мне
не надавал! А ваш, слышь, из русских богач первый. Его денщик сказывал, что у них
свои холопи есть.
— По казачьей гостеприимной старине, одна старушечья глупость, — сказал хорунжий, объясняя и как бы исправляя слова старухи: — в России, я думаю,
не только шепталок, сколько ананасных варений и мочений кушали в
свое удовольствие.
Она,
не отвечая, отвернулась и повела на него
своими строгими глазами.
Хозяева уже вернулись из садов; они вышли из избушки, прошли в
свою хату и
не позвали его к себе.
Оленин со злобой спрашивал себя: «чего мне нужно?» и
не мог оторваться от
своей ночи.
Он
не мог жить без
своей станицы и просился домой.