Неточные совпадения
— А
ты и не видал! Маленький видно, — сказал Лукашка. — У самой у канавы, дядя, — прибавил он серьезно, встряхивая головой. —
Шли мы так-то по канаве, как он затрещит, а у меня ружье в чехле было. Иляска как лопнет…. Да я
тебе покажу, дядя, кое место, — недалече. Вот дай срок. Я, брат, все его дорожки знаю. Дядя Мосев! — прибавил он решительно и почти повелительно уряднику: — пора сменять! — и, подобрав ружье, не дожидаясь приказания, стал сходить с вышки.
— Сходи! — сказал уже после урядник, оглядываясь вокруг себя. — Твои часы, что ли, Гурка?
Иди! И то ловок стал Лукашка твой, — прибавил урядник, обращаясь к старику. — Все как
ты ходит, дома не посидит; намедни убил одного.
— Я ему нынче скажу, право, скажу, — продолжал Назарка — Скажем: не
пойдем, измучились, да и всё тут. Скажи, право, он
тебя послушает. А то чтò это!
— Да кому итти? — отозвался урядник. — Дядя Бурлак ходил, Фомушкин ходил, — сказал он не совсем уверенно. —
Идите вы, что ли?
Ты да Назар, — обратился он к Луке, — да Ергушов
пойдет; авось проспался.
— Постой, не сердись, Иван Васильич, — отвечал Оленин, продолжая улыбаться. — Дай вот я
пойду к хозяевам, посмотри, всё улажу. Еще как заживем славно!
Ты не волнуйся только.
— Сейчас приду, — отвечала девка: —
ты иди, батюшка,
иди один; сейчас приду.
—
Ты не куражься, Лукашка, а слушай
ты мои слова, — отвечала она, не вырывая рук, но отдаляя от себя казака. — Известно, я девка, а
ты меня слушай. Воля не моя, а коли
ты меня любишь, я
тебе вот чтò скажу.
Ты руки-то пусти, я сама скажу. Замуж
пойду, а глупости от меня никакой не дождешься, — сказала Марьяна, не отворачивая лица.
— Чтò замуж
пойдешь? Замуж — не наша власть.
Ты сама полюби, Марьянушка, — говорил Лукашка, вдруг из мрачного и рьяного сделавшись опять кротким, покорным и неявным, улыбаясь и близко глядя в ее глаза.
«Хорунжиха! — думал себе Лукашка: — замуж
пойдет! Замуж само собой, а
ты полюби меня».
— Должно, дрова рубит. Всё о
тебе сокрушалась. Уж не увижу, говорит, я его вовсе. Так-то рукой на лицо покажет, щелкнет да к сердцу и прижмет руки; жалко, мол.
Пойти позвать, что ль? Об абреке-то всё поняла.
— Повезу, когда время будет; бочки справлю, — сказала мать, видимо не желая, чтобы сын вмешивался в хозяйственные дела. —
Ты как
пойдешь, — сказала старуха сыну, — так возьми в сенях мешочек. У людей заняла,
тебе на кордон припасла. Али в саквы положить?
—
Ты здесь погулял, ну,
слава Богу! Как молодому человеку не веселиться? Ну, и Бог счастье дал. Это хорошо. А там — то уж смотри, сынок, не того… Пуще всего начальника ублажай, нельзя! А я и вина продам, денег припасу коня купить и девку высватаю.
— Палок! — закричал он своим густым голосом. — Тревога! Чеченцы пришли! Иван! Самовар барину ставь. А
ты вставай! Живо! — кричал старик. — Так-то у нас, добрый человек! Вот уж и девки встали. В окно глянь-ка, глянь-ка, за водой
идет, а
ты спишь.
— Да
ты смейся! Вот убей, тогда и поговори. Ну, живо! Смотри, вон и хозяин к
тебе идет, — сказал Ерошка, глядевший в окно. — Вишь, убрался, новый зипун надел, чтобы
ты видел, что он офицер есть. Эх! народ, народ!
— Ничего не знаешь.
Ты слушай меня. Когда так палка лежит,
ты через нее не шагай, а или обойди, или скинь так-то с дороги, да молитву прочти: «Отцу и Сыну и Святому Духу», и
иди с Богом. Ничего не сделает. Так-то старики еще меня учили.
— О
тебе я
послал рапорт полковому. Что выйдет, не знаю; я написал к кресту, — в урядники рано.
Ты грамотен?
— Право, мне ничего не стоит, — отвечал Оленин: — возьми, и
ты мне подаришь что… Вот и в поход
пойдем.
— Ну,
ты! Вот тарелки разобью, — завизжала она на Белецкого. —
Ты бы
шел пособлять, — прокричала она, смеясь, на Оленина. — Да закусок-то [Закусками называются пряники и конфеты.] девкам припаси.
— Ах, Машенька! Когда же и гулять, как не на девичьей воле? За казака
пойду, рожать стану, нужду узнаю. Вот
ты поди замуж за Лукашку, тогда и в мысль радость не
пойдет, дети
пойдут да работа.
— Вишь, смола какой! Ведь
ты не
пошла, чай. А он какой теперь молодец стал! первый джигит. Всё и в сотне гуляет. Намеднись приезжал наш Кирка, говорил: коня какого выменял! А всё, чай, по
тебе скучает. А еще чтò он говорил? — спросила Марьяну Устенька.
— Да что Бога гневить, батюшка! Всё у нас есть,
слава Богу, и чихирю нажали, и насолили, и продадим бочки три винограду и пить останется.
Ты уходить-то погоди. Гулять с
тобой будем на свадьбе.
— А что неладно! Снеси чихирю ему завтра. Так-то делать надо, и ничего будет. Теперь гулять. Пей!—крикнул Лукашка тем самым голосом, каким старик Ерошка произносил это слово. — На улицу гулять
пойдем, к девкам.
Ты сходи, меду возьми, или я немую
пошлю. До утра гулять будем.
— Ну,
тебя не переслушаешь, — сказал Лукашка. — А я
пойду. — И, допив вино из чапурки и затянув туже ремень пояса, Лукашка вышел на улицу…
Он во первый раз иде,
Машет правою рукой,
Во другой он раз иде,
Машет шляпой пуховой,
А во третий раз иде,
Останавливатся,
Останавливатся, переправливатся,
«Я хотел к
тебе пойти,
Тебе милой попенять...
— Али
ты, моя милая, мною чванишься? — повторил он слова песни, которую только что пели, и, обращаясь к Марьянке: — мною чванишься? — еще повторил он сердито. —
Пойдешь замуж, будешь плакать от меня, — прибавил он, обнимая вместе Устеньку и Марьяну.
— Не ходи, Машенька, — сказал он, — последний раз погуляем.
Иди домой, я к
тебе приду.
— Я не шучу.
Ты скажи,
пойдешь ли?
— Ну, прощай, отец мой, — говорил дядя Ерошка. —
Пойдешь в поход, будь умней, меня, старика, послушай. Когда придется быть в набеге или где (ведь я старый волк, всего видел), да коли стреляют,
ты в кучу не ходи, где народу много. А то всё, как ваш брат оробеет, так к народу и жмется: думает, веселей в народе. А тут хуже всего: по народу-то и целят. Я всё, бывало, от народа подальше, один и хожу: вот ни разу меня и не ранили. А чего не видал на своем веку?
Неточные совпадения
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да
ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да,
слава Богу,
ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое как маков цвет». —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог
тебе порука». — // «Итак,
пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
«Так
ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «
Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так
пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Когда ж и где, в какой пустыне, // Безумец, их забудешь
ты? // Ах, ножки, ножки! где вы ныне? // Где мнете вешние цветы? // Взлелеяны в восточной неге, // На северном, печальном снеге // Вы не оставили следов: // Любили мягких вы ковров // Роскошное прикосновенье. // Давно ль для вас я забывал // И жажду
славы и похвал, // И край отцов, и заточенье? // Исчезло счастье юных лет, // Как на лугах ваш легкий след.
Они дорогой самой краткой // Домой летят во весь опор. // Теперь послушаем украдкой // Героев наших разговор: // — Ну что ж, Онегин?
ты зеваешь. — // «Привычка, Ленский». — Но скучаешь //
Ты как-то больше. — «Нет, равно. // Однако в поле уж темно; // Скорей!
пошел,
пошел, Андрюшка! // Какие глупые места! // А кстати: Ларина проста, // Но очень милая старушка; // Боюсь: брусничная вода // Мне не наделала б вреда.