Неточные совпадения
Александра Ивановна. Если бы ты мне была не сестра, а чужая, и Николай Иванович не твой муж, а знакомый, я бы находила,
что это оригинально и очень мило, и, может быть, сама бы поддакивала ему. J'aurais trouvé tout ça très gentil [Я бы находила это очень милым (франц.)]. Но когда я вижу,
что твой муж дурит, прямо дурит, то я не могу не
сказать тебе,
что думаю. И ему
скажу, твоему мужу. Je lui dirai son fait, au cher [Я ему
скажу всю правду, дорогому (франц.)] Николаю Ивановичу. Я никого не боюсь.
Александра Ивановна. Да, ты не думаешь, а я тебе
скажу,
что если ты оставишь все так, то вы можете остаться нищими, du train que cela va [Судя по тому, как идет дело (франц.)].
Петр Семенович. Да позволь мне
сказать. Я говорю,
что все-таки не в этом дело. Если он отвергает церковь, то к
чему же тут Евангелие?
Марья Ивановна. Он мне не
сказал, но я знаю,
что он поехал по делу порубки у нас. Мужики срубили наш лес.
Марья Ивановна. Теперь Степа кончил курс, должен избрать карьеру, а отец ничего не говорит ему. Он хотел поступить в канцелярию министра — Николай Иванович
сказал,
что это не нужно; он хотел в кавалергарды — Николай Иванович совсем не одобрил. Он спросил:
что же мне делать? не пахать же. А Николай Иванович
сказал: отчего же не пахать; гораздо лучше,
чем в канцелярии. Ну,
что же ему делать? Он приходит ко мне и меня спрашивает, а я все должна решать. А распоряжения все в его руках.
Александра Ивановна. И
скажи прямо,
что ты так не можешь,
что ты исполняешь свои обязанности, и он должен исполнять свои, а нет — пускай передаст все тебе.
Священник. Церковь освящает,
что ли, так
сказать, семью, и отцы церковные благословляли,
что ли, семью, но высшее совершенство требует, так
сказать, отречения от земных благ.
Александра Ивановна. Да, я вижу,
что, вместо того чтобы образумить Николая Ивановича, поддерживаете его. Нехорошо это. Я вам прямо
скажу.
Александра Ивановна. Он говорит,
что это христианство; вы священник православный, стало быть, должны знать и должны
сказать, велит ли христианство поощрять воровство.
Александра Ивановна. Да вот и видно,
что и вы на его стороне, как мне и говорили. И это дурно, я прямо
скажу. Если ему будет поддакивать учительница или какой-нибудь мальчишка, а вы в вашем сане должны помнить, какая лежит на вас ответственность.
Александра Ивановна. Пожалуйста, меня не учи. Я уверена,
что батюшка на меня не сердится.
Что ж, я
сказала все. Хуже бы было, если бы я зло держала. Правда?
Степа. Нисколько. Ничего особенного не было. Он мне
сказал свое мнение, а я
сказал свое. Я не виноват,
что наши убеждения не сходятся. Люба ведь ничего не понимает и обо всем судит.
Лизанька. Нет, Степа, он не так
сказал, я ведь была тут. Он
сказал,
что если нельзя не служить, то надо идти по набору, а
что идти вольноопределяющимся значит самому избирать эту службу.
Лизанька. Я только
сказала,
что я слышала.
Николай Иванович. Так если ты хочешь, чтобы я тебе
сказал, почему я не могу допустить, чтобы эти люди сидели в тюрьме и были разорены из-за того,
что они срубили десять деревьев в лесу, который считается моим…
Священник (в волнении). Как
сказать: ну, историческая сторона разработана достаточно, но убедительности, достоверности,
что ли, полной нет, потому
что материалов,
что ли, слишком недостаточно. Ни божественность, ни небожественность,
что ли, Христа нельзя доказать исторически; есть одно доказательство непререкаемое…
Николай Иванович. Верить — надо верить, без веры нельзя, но не верить в то,
что мне
скажут другие, а в то, к вере во
что вы приведены сами ходом своей мысли, своим разумом… Вера в бога, в истинную вечную жизнь.
Ведь если я
скажу,
что есть бог, начало мира, со мной согласятся все; и это признание бога соединит нас; но если я
скажу,
что есть бог Брама, или еврейский, или троица, то такое божество разъединит.
Александра Ивановна. В том, чтобы обездолить своих детей в пользу пьяного Ефима et compagnie? Никогда. А то,
что ты на меня сердишься, то, ты меня извини, я не могу не
сказать.
Николай Иванович. Я не сержусь. Напротив, даже я очень рад,
что ты
сказала все свое и дала мне случай, вызвала меня на то, чтобы самому высказать ей весь мой взгляд. Я дорогой нынче думал об этом и сейчас
скажу ей, и увидишь,
что она согласится, потому
что она умна и добра.
Николай Иванович. Ну, хорошо, хорошо. Вот они идут.
Скажи, пожалуйста, Маше,
что я буду у себя. (Уходит.)
Марья Ивановна. Я
сказала,
что не могу,
что одна я пошла бы повсюду за ним, но с детьми… Ведь подумайте только, я Николеньку кормлю. Я говорю: нельзя так ломать все. Ведь разве я на это шла. Я уже слаба и стара. Ведь девять детей родить, кормить…
Марья Ивановна. Саша, сестра, говорила ему. Он
сказал,
что не имеет права,
что земля тех, кто работает на ней, и
что он обязан отдать ее крестьянам.
Что ты малого все бьешь,
что он орет. Вот я матери
скажу.
Одно
скажу:
что прежде я был слеп, как слепы мои дома, а теперь глаза открылись.
Если вас, гостью, оскорбит,
что я
скажу, простите, но я не могу не
сказать.
Николай Иванович. Ну, простите, коли я вас обидел. Я не мог не
сказать,
что чувствую. (Уходит.)
Александра Ивановна. Я как себе
сказала,
что сделаю, так все и сделала. Отца Герасима застала и вот уговорила заехать. Он едет в Курск, и свое дело сделала. И нотариус вот. У него бумага готова. Только подписать.
Николай Иванович. Ведь я вам уже
сказал,
что я не признаю этого. А не признаю потому,
что, как в Евангелии сказано: по делам их познаете их, по плодам познаете; я узнал,
что церковь благословляет клятву, убийство, казни.
Борис. Нисколько не скромность, а все,
что он говорил, так ложно. Так очевидно,
что ему нечего
сказать.
Николай Иванович. Вы не поверите, смеяться будете, а я все-таки
скажу,
что жил я прежде так, не стыдился, а теперь я поверил Христову закону,
что все мы братья, и мне стыдно так жить.
Люба. Борис поехал в полк. Я боюсь,
что он там сделает,
скажет что-нибудь. Как ты думаешь?
Николай Иванович. Он хорошо сделал,
что не зашел ко мне; он знает,
что я ничего ему иного не могу
сказать, как то,
что он сам знает. Он сам говорил мне,
что оттого и вышел в отставку,
что понимает,
что нет более не только беззаконной, жестокой, зверской деятельности, как та, которая вся направлена только на убийство, но
что нет унизительнее, подлее ее — подчиняться во всем и беспрекословно первому встречному, старшему чином; он все это знает.
Николай Иванович. Все равно как мать
скажет: зачем страдать? Роды не бывают без страданий. То же и в духовной жизни. Одно тебе
скажу: Борис истинный христианин и потому свободен. И если ты не можешь еще быть тем,
чем он, — не можешь, как он, верить в бога, через него — верь в него, верь в бога.
Марья Ивановна. А еще я пришла к тебе
сказать про Ваню. Ужасно себя ведет и учится так,
что ни за
что не перейдет. Я стала говорить ему — грубит.
Генерал. Молчать, я
сказал! Слушай,
что я буду говорить.
Генерал. Связать. (К Борису.) Слушайте же,
что я вам
скажу. Мне все равно,
что с вами будет. Но для вас самих советую вам: одумайтесь. Вы сгниете в крепости. И ничего никому не сделаете. Бросьте это. Ну, вы погорячились, и я погорячился. (Ударяет его по плечу.) Подите присягните и бросьте все это. (К адъютанту.) Здесь батюшка? (К Борису.) Ну,
что же?
Николай Иванович. Я пришел
сказать тебе одно, главное: первое,
что в таких делах хуже переделать,
чем не доделать; и во-вторых, то,
что в этом деле надо поступать, как сказано в Евангелии, не думать вперед: я так сделаю, я то
скажу, «и когда поведут вас к правителям, не думайте,
что будете говорить, дух божий будет говорить в вас». То есть не тогда делать, когда рассудил,
что так надо, а когда всем существом чувствуешь,
что не можешь поступить иначе.
Борис. Я так и делал. Я не думал,
что я откажусь. Но когда увидал всю эту ложь, эти зерцала, бумаги, полицию, курящих членов, я не мог не
сказать то,
что сказал. И было страшно. Но только до тех пор, пока не начал, а потом так просто, так радостно.
Николай Иванович. Вот я
сказал тебе. Мать твоя тут. И она страшно убита. Если можешь сделать,
что она просит, — сделай, это я хотел
сказать тебе.
Княгиня. Ну, не отказывайся,
скажи,
что подумаешь.
Николай Иванович.
Скажи,
что подумаешь, и подумай.
Борис (подходит к Любе).
Что же ты мне
скажешь?
Марья Ивановна. Все равно
что сделал. Он говорил с ней, и она
сказала,
что да.
Марья Ивановна. Да ведь он знает или догадывается, рано или поздно надо будет
сказать ему. Я думаю,
что лучше объявить нынче. Ведь c'est le secret de la comédie [это секрет комедии (т. е., это всем известно) (франц.)].
Старковский (берет ее за руку). Люба. Можно? Я так счастлив. (Целует руку.) Мазурка моя, но мне мало. В мазурке не успеешь
сказать. А мне нужно
сказать. Могу я телеграфировать своим,
что я принят и счастлив?
Люба. Я не говорила. Но я
скажу. Он примет, как он все принимает теперь из того,
что касается семьи. Он
скажет: делай, как знаешь. Но в душе он будет огорчен.
Люба. Вы хотите, чтобы я
сказала,
что я вас люблю этой настоящей любовью. Но я не
скажу. Я, да, я люблю вас…
Марья Ивановна. Нет, я не могу понять. За
что ты ненавидишь и казнишь жену, которая тебе все отдала?
Скажи,
что я ездила по балам, наряжалась, кокетничала? Вся жизнь моя отдана была семье. Всех сама кормила, воспитывала, последний год вся тяжесть воспитаяья, управленья делами, все на мне…
Марья Ивановна. Как же не казнишь, когда ты бросаешь меня, уходишь?
Что же
скажут все? Одно из двух: или я дурная женщина, или ты сумасшедший.