Неточные совпадения
«Вишь ты, —
сказал один другому, — вон какое колесо!
что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?» — «Доедет», — отвечал другой.
Потом отправился к вице-губернатору, потом был у прокурора, у председателя палаты, у полицеймейстера, у откупщика, у начальника над казенными фабриками… жаль,
что несколько трудно упомнить всех сильных мира сего; но довольно
сказать,
что приезжий оказал необыкновенную деятельность насчет визитов: он явился даже засвидетельствовать почтение инспектору врачебной управы и городскому архитектору.
Полицеймейстеру
сказал что-то очень лестное насчет городских будочников; а в разговорах с вице-губернатором и председателем палаты, которые были еще только статские советники,
сказал даже ошибкою два раза: «ваше превосходительство»,
что очень им понравилось.
Нельзя утаить,
что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то,
что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то
скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на
что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности.
Даже сам Собакевич, который редко отзывался о ком-нибудь с хорошей стороны, приехавши довольно поздно из города и уже совершенно раздевшись и легши на кровать возле худощавой жены своей,
сказал ей: «Я, душенька, был у губернатора на вечере, и у полицеймейстера обедал, и познакомился с коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым: преприятный человек!» На
что супруга отвечала: «Гм!» — и толкнула его ногою.
Ему нравилось не то, о
чем читал он, но больше самое чтение, или, лучше
сказать, процесс самого чтения,
что вот-де из букв вечно выходит какое-нибудь слово, которое иной раз черт знает
что и значит.
Итак, вот
что на первый раз можно
сказать о Петрушке.
В первую минуту разговора с ним не можешь не
сказать: «Какой приятный и добрый человек!» В следующую за тем минуту ничего не
скажешь, а в третью
скажешь: «Черт знает
что такое!» — и отойдешь подальше; если ж не отойдешь, почувствуешь скуку смертельную.
— О, это справедливо, это совершенно справедливо! — прервал Чичиков. —
Что все сокровища тогда в мире! «Не имей денег, имей хороших людей для обращения», —
сказал один мудрец.
— Умница, душенька! —
сказал на это Чичиков. —
Скажите, однако ж… — продолжал он, обратившись тут же с некоторым видом изумления к Маниловым, — в такие лета и уже такие сведения! Я должен вам
сказать,
что в этом ребенке будут большие способности.
— Позвольте мне вам заметить,
что это предубеждение. Я полагаю даже,
что курить трубку гораздо здоровее, нежели нюхать табак. В нашем полку был поручик, прекраснейший и образованнейший человек, который не выпускал изо рта трубки не только за столом, но даже, с позволения
сказать, во всех прочих местах. И вот ему теперь уже сорок с лишком лет, но, благодаря Бога, до сих пор так здоров, как нельзя лучше.
— А, нет! —
сказал Чичиков. — Мы напишем,
что они живы, так, как стоит действительно в ревизской сказке. Я привык ни в
чем не отступать от гражданских законов, хотя за это и потерпел на службе, но уж извините: обязанность для меня дело священное, закон — я немею пред законом.
Но Чичиков
сказал просто,
что подобное предприятие, или негоция, никак не будет несоответствующею гражданским постановлениям и дальнейшим видам России, а чрез минуту потом прибавил,
что казна получит даже выгоды, ибо получит законные пошлины.
— Как в цене? —
сказал опять Манилов и остановился. — Неужели вы полагаете,
что я стану брать деньги за души, которые в некотором роде окончили свое существование? Если уж вам пришло этакое, так
сказать, фантастическое желание, то с своей стороны я передаю их вам безынтересно и купчую беру на себя.
Великий упрек был бы историку предлагаемых событий, если бы он упустил
сказать,
что удовольствие одолело гостя после таких слов, произнесенных Маниловым.
Манилов был совершенно растроган. Оба приятеля долго жали друг другу руку и долго смотрели молча один другому в глаза, в которых видны были навернувшиеся слезы. Манилов никак не хотел выпустить руки нашего героя и продолжал жать ее так горячо,
что тот уже не знал, как ее выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку, он
сказал,
что не худо бы купчую совершить поскорее и хорошо бы, если бы он сам понаведался в город. Потом взял шляпу и стал откланиваться.
— Прощайте, миленькие малютки! —
сказал Чичиков, увидевши Алкида и Фемистоклюса, которые занимались каким-то деревянным гусаром, у которого уже не было ни руки, ни носа. — Прощайте, мои крошки. Вы извините меня,
что я не привез вам гостинца, потому
что, признаюсь, не знал даже, живете ли вы на свете, но теперь, как приеду, непременно привезу. Тебе привезу саблю; хочешь саблю?
Кучер, услышав,
что нужно пропустить два поворота и поворотить на третий,
сказал: «Потрафим, ваше благородие», — и Чичиков уехал, сопровождаемый долго поклонами и маханьями платка приподымавшихся на цыпочках хозяев.
—
Что, мошенник, по какой дороге ты едешь? —
сказал Чичиков.
— Да
что ж, барин, делать, время-то такое; кнута не видишь, такая потьма! —
Сказавши это, он так покосил бричку,
что Чичиков принужден был держаться обеими руками. Тут только заметил он,
что Селифан подгулял.
— А
что я тебе
сказал последний раз, когда ты напился? а? забыл? —
сказал Чичиков.
Чичиков поблагодарил хозяйку,
сказавши,
что ему не нужно ничего, чтобы она не беспокоилась ни о
чем,
что, кроме постели, он ничего не требует, и полюбопытствовал только знать, в какие места заехал он и далеко ли отсюда пути к помещику Собакевичу, на
что старуха
сказала,
что и не слыхивала такого имени и
что такого помещика вовсе нет.
— Ну, вот тебе постель готова, —
сказала хозяйка. — Прощай, батюшка, желаю покойной ночи. Да не нужно ли еще
чего? Может, ты привык, отец мой, чтобы кто-нибудь почесал на ночь пятки? Покойник мой без этого никак не засыпал.
Одевшись, подошел он к зеркалу и чихнул опять так громко,
что подошедший в это время к окну индейский петух — окно же было очень близко от земли — заболтал ему что-то вдруг и весьма скоро на своем странном языке, вероятно «желаю здравствовать», на
что Чичиков
сказал ему дурака.
Надобно
сказать,
что у нас на Руси если не угнались еще кой в
чем другом за иностранцами, то далеко перегнали их в умении обращаться.
— Душ-то в ней, отец мой, без малого восемьдесят, —
сказала хозяйка, — да беда, времена плохи, вот и прошлый год был такой неурожай,
что Боже храни.
— Ох, батюшка, осьмнадцать человек! —
сказала старуха, вздохнувши. — И умер такой всё славный народ, всё работники. После того, правда, народилось, да
что в них: всё такая мелюзга; а заседатель подъехал — подать, говорит, уплачивать с души. Народ мертвый, а плати, как за живого. На прошлой неделе сгорел у меня кузнец, такой искусный кузнец и слесарное мастерство знал.
— Да на
что ж они тебе? —
сказала старуха, выпучив на него глаза.
— Послушайте, матушка… эх, какие вы!
что ж они могут стоить? Рассмотрите: ведь это прах. Понимаете ли? это просто прах. Вы возьмите всякую негодную, последнюю вещь, например, даже простую тряпку, и тряпке есть цена: ее хоть, по крайней мере, купят на бумажную фабрику, а ведь это ни на
что не нужно. Ну,
скажите сами, на
что оно нужно?
— А может, в хозяйстве-то как-нибудь под случай понадобятся… — возразила старуха, да и не кончила речи, открыла рот и смотрела на него почти со страхом, желая знать,
что он на это
скажет.
Он всегда так поспешно выдвигался и задвигался в ту же минуту хозяином,
что наверно нельзя
сказать, сколько было там денег.
Особенно поразил его какой-то Петр Савельев Неуважай-Корыто, так
что он не мог не
сказать: «Экой длинный!» Другой имел прицепленный к имени «Коровий кирпич», иной оказался просто: Колесо Иван.
— Да у меня-то их хорошо пекут, —
сказала хозяйка, — да вот беда: урожай плох, мука уж такая неавантажная… Да
что же, батюшка, вы так спешите? — проговорила она, увидя,
что Чичиков взял в руки картуз, — ведь и бричка еще не заложена.
Селифан помог взлезть девчонке на козлы, которая, ставши одной ногой на барскую ступеньку, сначала запачкала ее грязью, а потом уже взобралась на верхушку и поместилась возле него. Вслед за нею и сам Чичиков занес ногу на ступеньку и, понагнувши бричку на правую сторону, потому
что был тяжеленек, наконец поместился,
сказавши...
—
Что ж тут смешного? —
сказал Чичиков, отчасти недовольный таким смехом.
Ах, брат, вот позабыл тебе
сказать: знаю,
что ты теперь не отстанешь, но за десять тысяч не отдам, наперед говорю.
— Ты, однако ж, не сделал того,
что я тебе говорил, —
сказал Ноздрев, обратившись к Порфирию и рассматривая тщательно брюхо щенка, — и не подумал вычесать его?
— Да
что, батюшка, двугривенник всего, —
сказала старуха.
— Маловато, барин, —
сказала старуха, однако ж взяла деньги с благодарностию и еще побежала впопыхах отворять им дверь. Она была не в убытке, потому
что запросила вчетверо против того,
что стоила водка.
— Вот на этом поле, —
сказал Ноздрев, указывая пальцем на поле, — русаков такая гибель,
что земли не видно; я сам своими руками поймал одного за задние ноги.
— Вот граница! —
сказал Ноздрев. — Все,
что ни видишь по эту сторону, все это мое, и даже по ту сторону, весь этот лес, который вон синеет, и все,
что за лесом, все мое.
— Пусть его едет,
что в нем проку! —
сказал тихо Чичиков Ноздреву.
Но Чичиков прикинулся, как будто и не слышал, о
чем речь, и
сказал, как бы вдруг припомнив...
— Да к
чему ж ты не хочешь
сказать?
— Ну, как ты себе хочешь, а не сделаю, пока не
скажешь, на
что.
«
Что бы такое
сказать ему?» — подумал Чичиков и после минутного размышления объявил,
что мертвые души нужны ему для приобретения весу в обществе,
что он поместьев больших не имеет, так до того времени хоть бы какие-нибудь душонки.
— Ну, так я ж тебе
скажу прямее, —
сказал он, поправившись, — только, пожалуйста, не проговорись никому. Я задумал жениться; но нужно тебе знать,
что отец и мать невесты преамбиционные люди. Такая, право, комиссия: не рад,
что связался, хотят непременно, чтоб у жениха было никак не меньше трехсот душ, а так как у меня целых почти полутораста крестьян недостает…
— Помилуй, на
что ж мне жеребец? —
сказал Чичиков, изумленный в самом деле таким предложением.
— Отчего ж неизвестности? —
сказал Ноздрев. — Никакой неизвестности! будь только на твоей стороне счастие, ты можешь выиграть чертову пропасть. Вон она! экое счастье! — говорил он, начиная метать для возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье! вон: так и колотит! вот та проклятая девятка, на которой я всё просадил! Чувствовал,
что продаст, да уже, зажмурив глаза, думаю себе: «Черт тебя побери, продавай, проклятая!»
— Ну оттого,
что не расположен. Да, признаться
сказать, я вовсе не охотник играть.