Неточные совпадения
Петр Семенович (к Марье Ивановне). Да растолкуйте мне, Marie, что такое
это новое направление.
Ну, либералы: земство, конституция, школы, читальни и tout ce qui s'en'suit [все то, что из
этого следует (франц.)], —
это я понимаю.
Ну, социалисты: les grèves [стачки (франц.)], восьмичасовой день, — я тоже понимаю.
Ну, а
это что же? Растолкуйте мне.
Марья Ивановна. Теперь Степа кончил курс, должен избрать карьеру, а отец ничего не говорит ему. Он хотел поступить в канцелярию министра — Николай Иванович сказал, что
это не нужно; он хотел в кавалергарды — Николай Иванович совсем не одобрил. Он спросил: что же мне делать? не пахать же. А Николай Иванович сказал: отчего же не пахать; гораздо лучше, чем в канцелярии.
Ну, что же ему делать? Он приходит ко мне и меня спрашивает, а я все должна решать. А распоряжения все в его руках.
Александра Ивановна.
Ну, и надо ему прямо все
это сказать.
Николай Иванович. Даже если бы и считать, чего я никак не могу, что
этот лес мой, то у нас девятьсот десятин леса, на десятине около пятисот деревьев, стало быть четыреста пятьдесят тысяч (так, кажется?) деревьев. Они срубили десять, то есть одну сорокапятитысячную часть, —
ну стоит ли, можно ли из-за
этого оторвать человека от семьи и посадить в острог?
Николай Иванович. Каким путем я приобрел
эти сбережения? И караулил лес я не сам…
Ну, да
этого нельзя доказать, если человек не чувствует стыда за то, что он прибьет другого.
Николай Иванович.
Ну, впрочем,
это для меня неважно. Для меня важно то, что я знаю, что, если бы я был на месте Ефима, я бы сделал то же самое, что он, а сделав
это, был бы в отчаянии, если бы меня сажали в тюрьму, а потому — так как я хочу поступать с другими так, как желал бы, чтобы поступали со мной, то я не могу его обвинять и делаю, что могу, чтобы его избавить.
Николай Иванович.
Ну, что же делать.
Этого нельзя словами растолковать.
Ну, впрочем, довольно.
Священник. Я полагаю, именно доказывает
это самое. Не мог господь,
ну, предоставить, что ли, свой закон возможности искажений, перетолкований, а должен был основать такую,
ну, блюстительницу, что ли, своих истин, при которой истины
эти не могут уж подвергнуться искажениям.
Священник. Да тогда
это —
ну, ваше, что ли, толкование Христова учения, а Христово учение все основано на его божественности и воскресении.
Священник. Да, если смотреть так,
ну, рационалистически, что ли, на учение Христа, то
это так.
Александра Ивановна.
Ну, в
этом позволь усумниться.
Николай Иванович.
Ну, что же я могу делать в
этой жизни иного, как только то, чего требует от меня высший судья в моей душе, совесть, бог. И совесть, бог требует, чтоб я считал всех равными, всех любил, всем служил.
Николай Иванович. Я и жил так, так, то есть не думая о том, зачем я живу, но пришло время, и я ужаснулся.
Ну, хорошо, живем мы чужими трудами, заставляя других на себя работать, рожая детей и воспитывая их для того же.
Ну, придет старость, смерть, и я спрошу себя: зачем я жил? Чтоб расплодить таких же паразитов, как я? Да и главное, не весела
эта жизнь. Ведь
это еще сносно, пока, как у Вани, из тебя брызжет энергия жизни.
Княгиня. Я не знаю, милая Марья Ивановна, но мне кажется, что вы слишком берете все
это к сердцу. Я понимаю его.
Это такое высокое настроение.
Ну и что ж, если он и будет раздавать бедным? Мы и так слишком много о себе думаем.
Николай Иванович. Все
это — полуголодные, на одном хлебе с водой, больные, часто старые. Вон тот старик, у него грыжа, от которой он страдает, а он с четырех часов утра до десяти вечера работает и еле жив. А мы?
Ну разве можно, поняв
это, жить спокойно, считая себя христианином?
Ну, не христианином, а просто не зверем.
Борис.
Ну, я в
этом не виноват.
Это мама.
Николай Иванович.
Ну, что вы говорите. Ведь
это смешно.
Марья Ивановна (к священнику).
Ну, что ж после
этого?
Марья Ивановна. Нет,
это ужасно! За что такая жестокость?
Ну, ты считаешь грехом.
Ну, отдай мне. (Плачет.)
Марья Ивановна. Как ты жесток! Какое же
это христианство?
Это злость. Ведь не могу я жить, как ты хочешь, не могу я оторвать от своих детей и отдать кому-то. И за
это ты хочешь бросить меня.
Ну и бросай. Я вижу, что ты разлюбил. И даже знаю почему.
Николай Иванович.
Ну, хорошо. Я подпишу. Но, Маша, ты требуешь от меня невозможного. (Подходит к столу, подписывает.) Ты хотела
этого. Я не могу так жить. (Уходит.)
Княгиня. Я сама была там. Мне все рассказал Василий Андреевич. Он член присутствия. Он прямо вошел и объявил, что он служить не будет, присягать не будет.
Ну, все
это, чему Николай Иванович его научил.
Княгиня.
Ну, все равно. Да и вы такой же. Да вам хорошо. Нет, я не оставлю
этого так. И что за проклятое христианство, от которого люди страдают и погибают! Ненавижу я
это ваше христианство. Вам хорошо, когда вы знаете, что вас не тронут. А у меня один сын, и вы погубили.
Генерал.
Ну, довольно, всю
эту болтовню не переслушаешь. Тут дело в том, что надо
это искоренить и сделать так, чтобы не развратить людей. (К полковнику.) Вы говорили с ним?
Генерал. Связать. (К Борису.) Слушайте же, что я вам скажу. Мне все равно, что с вами будет. Но для вас самих советую вам: одумайтесь. Вы сгниете в крепости. И ничего никому не сделаете. Бросьте
это.
Ну, вы погорячились, и я погорячился. (Ударяет его по плечу.) Подите присягните и бросьте все
это. (К адъютанту.) Здесь батюшка? (К Борису.)
Ну, что же?
Что же вы не отвечаете? Право, лучше так. Плетью обуха не перешибешь. Мысли
эти ваши при вас останутся, отслужите. Мы вас не будем принуждать.
Ну, что же?
Старковский. И
это одна правда — жизнь.
Ну, а он, Черемшанов?
Марья Ивановна.
Ну, все равно, в
этом роде. Нет, ты христианин, ты хочешь делать добро, говоришь, что любишь людей, за что же ты казнишь ту женщину, которая отдала тебе всю свою жизнь?
Николай Иванович (сердится).
Ну, все равно. Я только прошу меня понять. Я все-таки считаю истину истиной. Так мне
это больно. И тут дома, вхожу, вижу елка, бал, трата сотен, когда люди мрут с голода. Не ногу я так жить. Пожалей меня, я измучился. Отпусти меня. Прощай.
Николай Иванович. Ребенок, совсем ребенок, или хитрая, женщина. Да, хитрый ребенок. Да, да. Видно, не хочешь ты, чтобы я был твоим работником в
этом твоем деле; хочешь, чтобы я был унижен, чтобы все могли на меня пальцами указывать: говорит, но не делает.
Ну, пускай. Ты лучше знаешь, что тебе нужно. Смирение, юродство. Да, если бы только возвыситься до него!
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «
Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый
этот генерал?»
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. //
Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду
эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
Становилося как-то льготно, и думал Чичиков: «Эх, право, заведу себе когда-нибудь деревеньку!» — «
Ну, что тут хорошего, — думал Платонов, — в
этой заунывной песне? от ней еще большая тоска находит на душу».
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться, не во сне ли он все
это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора — все
это навело на него порядочный испуг. «
Ну, уж коли пошло на то, — подумал он сам в себе, — так мешкать более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».
—
Ну, вот тебе постель готова, — сказала хозяйка. — Прощай, батюшка, желаю покойной ночи. Да не нужно ли еще чего? Может, ты привык, отец мой, чтобы кто-нибудь почесал на ночь пятки? Покойник мой без
этого никак не засыпал.