Неточные совпадения
Большинство
людей, рабочий народ,
хотя по внешности и держится старой, церковной веры, уже не верит в нее, не руководствуется ею в жизни, а держится ее только по привычке, преданию и ради приличия.
Можно силою вытолкать
человека или втащить его туда, куда он не
хочет идти.
Всякое насилие состоит в том, что одни
люди под угрозой страданий или смерти заставляют других
людей делать то, чего не
хотят насилуемые.
Можно выдумать еще новые — подводные, подземные, воздушные, надвоздушные снаряды для быстрейшего перенесения
людей с места в место и новые приспособления для распространения людских речей и мыслей, но так как переносимые из места в место
люди ничего другого, кроме зла, не
хотят, не умеют и не могут делать, то и распространяемые ими мысли и речи ни к чему иному, как только к злу, не могут побуждать
людей.
Говорится: «но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую, и кто
захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду», то есть что совершенное над тобой насилие не может служить оправданием насилия с твоей стороны. Эта же недопустимость оправдания отступления от закона любви никакими поступками других
людей еще яснее и точнее выражена в последней из заповедей, прямо указывающей на те обычные ложные толкования, при которых будто бы возможно нарушение ее...
Если вам, императорам, президентам, генералам, судьям, архиереям, профессорам и всяким ученым
людям, нужны войска, флоты, университеты, балеты, синоды, консерватории, тюрьмы, виселицы, гильотины, — устраивайте всё это сами, сами с себя собирайте деньги, судите, сажайте друг друга в тюрьмы, казните, убивайте
людей на войнах, но делайте это сами, нас же оставьте в покое, потому что ничего этого нам не нужно и мы не
хотим больше участвовать во всех этих бесполезных для нас и, главное, дурных делах».
Только молодой
человек, охотник до куренья, испытывает какое-то странное, тревожащее его чувство, которое он не может отогнать при неотвязчиво вспоминающихся ему благородных, сильных, неотразимых словах подсудимого, выраженных с таким волнением. На совещании судей молодой офицер этот
хотел было не согласиться с решением старших, но замялся, проглотил слюну и согласился.
Ведь не могут же русские
люди нашего времени — я думаю, что не ошибаясь скажу, чующие уже,
хотя и в неясном виде, сущность истинного учения Христа, — серьезно верить в то, что призвание
человека в этом мире состоит в том, чтобы данный ему короткий промежуток времени между рождением и смертью употребить на то, чтобы говорить речи в палатах или собраниях товарищей социалистов или в судах, судить своих ближних, ловить, запирать, убивать их, или кидать в них бомбы, или отбирать у них земли, или заботиться о том, чтобы Финляндия, Индия, Польша, Корея были бы присоединены к тому, что называется Россией, Англией, Пруссией, Японией, или о том, чтобы освободить насилием эти земли и быть для того готовым к массовым убийствам друг друга.
И потому вопрос о том: могут ли
люди жить без правительства, не только не страшен, каким
хотят представить его защитники существующего строя, а только смешон, как был бы смешон обращенный к истязаемому
человеку вопрос о том, как он будет жить, когда его перестанут мучить.
Убеждение о том, что
люди могут знать это и даже устраивать эту будущую форму, есть только очень грубое,
хотя и очень старое и распространенное суеверие.
Так что на вопрос о том, что делать
человеку при виде совершаемых злодейств одного или многих
людей, ответ
человека, свободного от суеверия возможности знания будущего состояния
людей и возможности устройства такого состояния насилием, только один: поступать с другими так, как ты
хочешь, чтобы поступали с тобой.
«Он вор, он грабитель, он убийца, он не соблюдает правила не делать другому того, чего не
хочешь, чтобы тебе делали», говорят — кто же? — те самые
люди, которые не переставая убивают на войнах и заставляют
людей готовиться к убийствам, грабят и обкрадывают чужие и свои народы.
Если правило о том, чтобы делать другому то, что ты
хочешь, чтобы тебе делали, стало недостаточным против
людей, которых в нашем обществе называют убийцами, грабителями и ворами, то только потому, что эти
люди составляют часть того огромного большинства народа, которое не переставая поколения за поколениями убивалось, ограблялось и обкрадывалось
людьми, вследствие своих суеверий не видящими преступности своих поступков.
Не могут не видеть потому, что то учение Христа о любви к врагам, которое так старательно скрывалось и скрывается
людьми, живущими насилием, —
хотя и не вполне, в полном и истинном его значении, а некоторыми частными проявлениями, но все-таки проникло уже в сознание
людей христианского мира и думаю, что не ошибаюсь, — особенно живо воспринято было простым рабочим русским народом, который теперь так усердно развращается правительством.
Так что
хотя освобождение от ложных религиозных форм, всё убыстряясь и убыстряясь, совершается,
люди нашего времени, откинув веру в догматы, таинства, чудеса, святость библии и другие установления церкви, не могут все-таки освободиться от тех ложных государственных учений, которые основались на извращенном христианстве и скрывают истинное.
Но все-таки все
люди, жизнь которых непосредственно основана на насилии,
хотя и не одинаково презрительно, но всегда отрицательно относятся к мысли о возможности приложения к жизни учения о непротивлении злу насилием.
Неточные совпадения
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился век // И современный
человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
И вы, красотки молодые, // Которых позднею порой // Уносят дрожки удалые // По петербургской мостовой, // И вас покинул мой Евгений. // Отступник бурных наслаждений, // Онегин дома заперся, // Зевая, за перо взялся, //
Хотел писать — но труд упорный // Ему был тошен; ничего // Не вышло из пера его, // И не попал он в цех задорный //
Людей, о коих не сужу, // Затем, что к ним принадлежу.
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы
хотели сказать: «Алексей Иванович хороший
человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
Вероятно, он был
человек признательный и
хотел заплатить этим хозяину за хорошее обращение.
И трудолюбивая жизнь, удаленная от шума городов и тех обольщений, которые от праздности выдумал, позабывши труд,
человек, так сильно стала перед ним рисоваться, что он уже почти позабыл всю неприятность своего положения и, может быть, готов был даже возблагодарить провиденье за этот тяжелый <урок>, если только выпустят его и отдадут
хотя часть.