Неточные совпадения
Бывало, он меня не замечает, а я стою у двери и думаю: «Бедный, бедный старик! Нас много, мы играем, нам весело, а он — один-одинешенек, и никто-то его не приласкает. Правду он говорит,
что он сирота. И история его жизни какая ужасная! Я помню, как он рассказывал ее Николаю — ужасно быть в его положении!» И так жалко станет,
что, бывало, подойдешь к нему, возьмешь
за руку и скажешь: «Lieber [Милый (нем.).] Карл Иваныч!» Он любил, когда я ему говорил так; всегда приласкает, и видно,
что растроган.
Бывало, покуда поправляет Карл Иваныч лист с диктовкой, выглянешь в ту сторону, видишь черную головку матушки, чью-нибудь спину и смутно слышишь оттуда говор и смех; так сделается досадно,
что нельзя там быть, и думаешь: «Когда же я буду большой, перестану учиться и всегда буду сидеть не
за диалогами, а с теми, кого я люблю?» Досада перейдет в грусть, и, бог знает отчего и о
чем, так задумаешься,
что и не слышишь, как Карл Иваныч сердится
за ошибки.
— Ну, из этих-то денег ты и пошлешь десять тысяч в Совет
за Петровское. Теперь деньги, которые находятся в конторе, — продолжал папа (Яков смешал прежние двенадцать тысяч и кинул двадцать одну тысячу), — ты принесешь мне и нынешним же числом покажешь в расходе. (Яков смешал счеты и перевернул их, показывая, должно быть, этим,
что и деньги двадцать одна тысяча пропадут так же.) Этот же конверт с деньгами ты передашь от меня по адресу.
Яков был крепостной, весьма усердный и преданный человек; он, как и все хорошие приказчики, был до крайности скуп
за своего господина и имел о выгодах господских самые странные понятия. Он вечно заботился о приращении собственности своего господина на счет собственности госпожи, стараясь доказывать,
что необходимо употреблять все доходы с ее имений на Петровское (село, в котором мы жили). В настоящую минуту он торжествовал, потому
что совершенно успел в этом.
Должно быть, Николай хотел встать, потому
что Карл Иваныч сказал: «Сиди, Николай!» — и вслед
за этим затворил дверь. Я вышел из угла и подошел к двери подслушивать.
Знаю только то,
что он с пятнадцатого года стал известен как юродивый, который зиму и лето ходит босиком, посещает монастыри, дарит образочки тем, кого полюбит, и говорит загадочные слова, которые некоторыми принимаются
за предсказания,
что никто никогда не знал его в другом виде,
что он изредка хаживал к бабушке и
что одни говорили, будто он несчастный сын богатых родителей и чистая душа, а другие,
что он просто мужик и лентяй.
a тут-то, как назло, так и хочется болтать по-русски; или
за обедом — только
что войдешь во вкус какого-нибудь кушанья и желаешь, чтобы никто не мешал, уж она непременно: «Mangez donc avec du pain» или «Comment ce que vous tenez votre fourchette?» [«Ешьте же с хлебом», «Как вы держите вилку?» (фр.)] «И какое ей до нас дело! — подумаешь.
— А я понимаю, — отвечала maman, — он мне рассказывал,
что какой-то охотник нарочно на него пускал собак, так он и говорит: «Хотел, чтобы загрызли, но бог не попустил», — и просит тебя, чтобы ты
за это не наказывал его.
Но каков был мой стыд, когда вслед
за гончими, которые в голос вывели на опушку, из-за кустов показался Турка! Он видел мою ошибку (которая состояла в том,
что я не выдержал) и, презрительно взглянув на меня, сказал только: «Эх, барин!» Но надо знать, как это было сказано! Мне было бы легче, ежели бы он меня, как зайца, повесил на седло.
Еще помню,
что Мими всегда сердилась
за это движение и говорила: «C’est un geste de femme de chambre».
На людей нынешнего века он смотрел презрительно, и взгляд этот происходил столько же от врожденной гордости, сколько от тайной досады
за то,
что в наш век он не мог иметь ни того влияния, ни тех успехов, которые имел в свой.
Конек его был блестящие связи, которые он имел частию по родству моей матери, частию по своим товарищам молодости, на которых он в душе сердился
за то,
что они далеко ушли в чинах, а он навсегда остался отставным поручиком гвардии.
Прочтя эту записку, в которой Карл Иваныч требует, чтобы ему заплатили все деньги, издержанные им на подарки, и даже заплатили бы
за обещанный подарок, всякий подумает,
что Карл Иваныч больше ничего, как бесчувственный и корыстолюбивый себялюбец, — и всякий ошибется.
Чувство умиления, с которым я слушал Гришу, не могло долго продолжаться, во-первых, потому,
что любопытство мое было насыщено, а во-вторых, потому,
что я отсидел себе ноги, сидя на одном месте, и мне хотелось присоединиться к общему шептанью и возне, которые слышались сзади меня в темном чулане. Кто-то взял меня
за руку и шепотом сказал: «Чья это рука?» В чулане было совершенно темно; но по одному прикосновению и голосу, который шептал мне над самым ухом, я тотчас узнал Катеньку.
Когда maman вышла замуж, желая чем-нибудь отблагодарить Наталью Савишну
за ее двадцатилетние труды и привязанность, она позвала ее к себе и, выразив в самых лестных словах всю свою к ней признательность и любовь, вручила ей лист гербовой бумаги, на котором была написана вольная Наталье Савишне, и сказала,
что, несмотря на то, будет ли она или нет продолжать служить в нашем доме, она всегда будет получать ежегодную пенсию в триста рублей.
—
Что с вами, голубушка Наталья Савишна? — спросила maman, взяв ее
за руку.
После обеда я в самом веселом расположении духа, припрыгивая, отправился в залу, как вдруг из-за двери выскочила Наталья Савишна с скатертью в руке, поймала меня и, несмотря на отчаянное сопротивление с моей стороны, начала тереть меня мокрым по лицу, приговаривая: «Не пачкай скатертей, не пачкай скатертей!» Меня так это обидело,
что я разревелся от злости.
Когда Наталья Савишна увидала,
что я распустил слюни, она тотчас же убежала, а я, продолжая прохаживаться, рассуждал о том, как бы отплатить дерзкой Наталье
за нанесенное мне оскорбление.
«
Что я
за неженка? авось не замерзну. Хоть бы поскорей это все кончилось: сесть бы и ехать».
Я бросился прежде всех в коляску и уселся на заднем месте.
За поднятым верхом я ничего не мог видеть, но какой-то инстинкт говорил мне,
что maman еще здесь.
Когда стали подходить к кресту, я вдруг почувствовал,
что нахожусь под тяжелым влиянием непреодолимой, одуревающей застенчивости, и, чувствуя,
что у меня никогда не достанет духу поднести свой подарок, я спрятался
за спину Карла Иваныча, который, в самых отборных выражениях поздравив бабушку, переложил коробочку из правой руки в левую, вручил ее имениннице и отошел несколько шагов, чтобы дать место Володе.
Я ожидал того,
что он щелкнет меня по носу этими стихами и скажет: «Дрянной мальчишка, не забывай мать… вот тебе
за это!» — но ничего такого не случилось; напротив, когда все было прочтено, бабушка сказала: «Charmant», [Прелестно (фр.).] и поцеловала меня в лоб.
— Очень вам благодарна, моя милая,
за вашу внимательность; а
что князь Михайло не приехал, так
что ж про то и говорить… у него всегда дел пропасть, да и то сказать,
что ему
за удовольствие с старухой сидеть?
Я очень хорошо помню, как раз
за обедом — мне было тогда шесть лет — говорили о моей наружности, как maman старалась найти что-нибудь хорошее в моем лице, говорила,
что у меня умные глаза, приятная улыбка, и, наконец, уступая доводам отца и очевидности, принуждена была сознаться,
что я дурен; и потом, когда я благодарил ее
за обед, потрепала меня по щеке и сказала...
Несмотря на это, на меня часто находили минуты отчаяния: я воображал,
что нет счастия на земле для человека с таким широким носом, толстыми губами и маленькими серыми глазами, как я; я просил бога сделать чудо — превратить меня в красавца, и все,
что имел в настоящем, все,
что мог иметь в будущем, я все отдал бы
за красивое лицо.
При этом он так больно ущипнул меня
за щеку,
что если я не вскрикнул, так только потому,
что догадался принять это
за ласку.
Я не только не смел поцеловать его,
чего мне иногда очень хотелось, взять его
за руку, сказать, как я рад его видеть, но не смел даже называть его Сережа, а непременно Сергей: так уж было заведено у нас.
Сережа был разбойник: погнавшись
за проезжающими, он споткнулся и на всем бегу ударился коленом о дерево, так сильно,
что я думал, он расшибется вдребезги.
— Да
что ж в самом деле, отчего он ничего не хочет показать?
Что он
за девочка… непременно надо, чтобы он стал на голову!
Иленька молчал и, стараясь вырваться, кидал ногами в разные стороны. Одним из таких отчаянных движений он ударил каблуком по глазу Сережу так больно,
что Сережа тотчас же оставил его ноги, схватился
за глаз, из которого потекли невольные слезы, и из всех сил толкнул Иленьку. Иленька, не будучи более поддерживаем нами, как что-то безжизненное, грохнулся на землю и от слез мог только выговорить...
—
За что вы меня тираните?
«Да, это правда, — подумал я. — Иленька больше ничего как плакса, а вот Сережа — так это молодец…
что это
за молодец!..»
— Филипп говорит,
что и на фонаре нет, а вы скажите лучше,
что взяли да потеряли, а Филипп будет из своих денежек отвечать
за ваше баловство, — продолжал, все более и более воодушевляясь, раздосадованный лакей.
Когда приехали Ивины, вместо удовольствия, которое я обыкновенно испытывал при встрече с Сережей, я почувствовал какую-то странную досаду на него
за то,
что он увидит Сонечку и покажется ей.
— А это
что, — сказала она, вдруг схватив меня
за левую руку. — Voyez, ma chère, [Посмотрите, моя дорогая (фр.).] — продолжала она, обращаясь к г-же Валахиной, — voyez comme ce jeune homme s’est fait élégant pour danser avec votre fille. [посмотрите, как расфрантился этот молодой человек, чтобы танцевать с вашей дочерью (фр.).]
Когда молчание мое сделалось слишком продолжительно, я стал бояться, чтобы она не приняла меня
за дурака, и решился во
что бы то ни стало вывести ее из такого заблуждения на мой счет.
Хотя мне в эту минуту больше хотелось спрятаться с головой под кресло бабушки,
чем выходить из-за него, как было отказаться? — я встал, сказал «rose» [роза (фр.).] и робко взглянул на Сонечку. Не успел я опомниться, как чья-то рука в белой перчатке очутилась в моей, и княжна с приятнейшей улыбкой пустилась вперед, нисколько не подозревая того,
что я решительно не знал,
что делать с своими ногами.
«Господи!
за что ты наказываешь меня так ужасно!»
За ужином молодой человек, танцевавший в первой паре, сел
за наш, детский, стол и обращал на меня особенное внимание,
что немало польстило бы моему самолюбию, если бы я мог, после случившегося со мной несчастия, чувствовать что-нибудь.
Вдруг раздались из залы звуки гросфатера, и стали вставать из-за стола. Дружба наша с молодым человеком тотчас же и кончилась: он ушел к большим, а я, не смея следовать
за ним, подошел, с любопытством, прислушиваться к тому,
что говорила Валахина с дочерью.
Я выделывал ногами самые забавные штуки: то, подражая лошади, бежал маленькой рысцой, гордо поднимая ноги, то топотал ими на месте, как баран, который сердится на собаку, при этом хохотал от души и нисколько не заботился о том, какое впечатление произвожу на зрителей, Сонечка тоже не переставала смеяться: она смеялась тому,
что мы кружились, взявшись рука
за руку, хохотала, глядя на какого-то старого барина, который, медленно поднимая ноги, перешагнул через платок, показывая вид,
что ему было очень трудно это сделать, и помирала со смеху, когда я вспрыгивал чуть не до потолка, чтобы показать свою ловкость.
Когда мы проходили по коридору, мимо темного чулана под лестницей, я взглянул на него и подумал: «
Что бы это было
за счастие, если бы можно было весь век прожить с ней в этом темном чулане! и чтобы никто не знал,
что мы там живем».
Видел я, как подобрали ее локоны, заложили их
за уши и открыли части лба и висков, которых я не видал еще; видел я, как укутали ее в зеленую шаль, так плотно,
что виднелся только кончик ее носика; заметил,
что если бы она не сделала своими розовенькими пальчиками маленького отверстия около рта, то непременно бы задохнулась, и видел, как она, спускаясь с лестницы
за своею матерью, быстро повернулась к нам, кивнула головкой и исчезла
за дверью.
«Как мог я так страстно и так долго любить Сережу? — рассуждал я, лежа в постели. — Нет! он никогда не понимал, не умел ценить и не стоил моей любви… а Сонечка?
что это
за прелесть! „Хочешь?“, „тебе начинать“.
Чем ближе подходил он к этой комнате, тем более, по всем телодвижениям, было заметно его беспокойство: войдя в диванную, он шел на цыпочках, едва переводил дыхание и перекрестился, прежде
чем решился взяться
за замок затворенной двери.
В девичьей две девушки, которые сидели
за какой-то работой, привстали, чтобы поклониться нам, с таким печальным выражением,
что мне сделалось страшно.
Потом она приподнялась, моя голубушка, сделала вот так ручки и вдруг заговорила, да таким голосом,
что я и вспомнить не могу: «Матерь божия, не оставь их!..» Тут уж боль подступила ей под самое сердце, по глазам видно было,
что ужасно мучилась бедняжка; упала на подушки, ухватилась зубами
за простыню; а слезы-то, мой батюшка, так и текут.
Дверь скрипнула, и в комнату вошел дьячок на смену. Этот шум разбудил меня, и первая мысль, которая пришла мне, была та,
что, так как я не плачу и стою на стуле в позе, не имеющей ничего трогательного, дьячок может принять меня
за бесчувственного мальчика, который из шалости или любопытства забрался на стул: я перекрестился, поклонился и заплакал.
Я презирал себя
за то,
что не испытываю исключительно одного чувства горести, и старался скрывать все другие; от этого печаль моя была неискренна и неестественна.
В дальнем углу залы, почти спрятавшись
за отворенной дверью буфета, стояла на коленях сгорбленная седая старушка. Соединив руки и подняв глаза к небу, она не плакала, но молилась. Душа ее стремилась к богу, она просила его соединить ее с тою, кого она любила больше всего на свете, и твердо надеялась,
что это будет скоро.