Неточные совпадения
Как я ни боялся щекотки, я не вскочил с постели и не отвечал
ему, а только глубже запрятал голову под подушки, изо всех сил брыкал ногами и употреблял все старания удержаться
от смеха.
В числе предметов, лежавших на полочке Карла Иваныча, был один, который больше всего мне
его напоминает. Это — кружок из кардона, вставленный в деревянную ножку, в которой кружок этот подвигался посредством шпеньков. На кружке была наклеена картинка, представляющая карикатуры какой-то барыни и парикмахера. Карл Иваныч очень хорошо клеил и кружок этот сам изобрел и сделал для того, чтобы защищать свои слабые глаза
от яркого света.
На другой стене висели ландкарты, все почти изорванные, но искусно подклеенные рукою Карла Иваныча. На третьей стене, в середине которой была дверь вниз, с одной стороны висели две линейки: одна — изрезанная, наша, другая — новенькая, собственная, употребляемая
им более для поощрения, чем для линевания; с другой — черная доска, на которой кружками отмечались наши большие проступки и крестиками — маленькие. Налево
от доски был угол, в который нас ставили на колени.
Карл Иваныч был глух на одно ухо, а теперь
от шума за роялем вовсе ничего не слыхал.
Он нагнулся ближе к дивану, оперся одной рукой о стол, стоя на одной ноге, и с улыбкой, которая тогда мне казалась верхом утонченности, приподнял шапочку над головой и сказал...
— Ну, из этих-то денег ты и пошлешь десять тысяч в Совет за Петровское. Теперь деньги, которые находятся в конторе, — продолжал папа (Яков смешал прежние двенадцать тысяч и кинул двадцать одну тысячу), — ты принесешь мне и нынешним же числом покажешь в расходе. (Яков смешал счеты и перевернул
их, показывая, должно быть, этим, что и деньги двадцать одна тысяча пропадут так же.) Этот же конверт с деньгами ты передашь
от меня по адресу.
Долго бессмысленно смотрел я в книгу диалогов, но
от слез, набиравшихся мне в глаза при мысли о предстоящей разлуке, не мог читать; когда же пришло время говорить
их Карлу Иванычу, который, зажмурившись, слушал меня (это был дурной признак), именно на том месте, где один говорит: «Wo kommen Sie her?», [Откуда вы идете? (
нем.)] а другой отвечает: «Ich komme vom Kaffe-Hause», [Я иду из кофейни (
нем.).] — я не мог более удерживать слез и
от рыданий не мог произнести: «Haben Sie die Zeitung nicht gelesen?» [Вы не читали газеты? (
нем.)]
Карл Иваныч рассердился, поставил меня на колени, твердил, что это упрямство, кукольная комедия (это было любимое
его слово), угрожал линейкой и требовал, чтобы я просил прощенья, тогда как я
от слез не мог слова вымолвить; наконец, должно быть, чувствуя свою несправедливость,
он ушел в комнату Николая и хлопнул дверью.
Голос
его был груб и хрипл, движения торопливы и неровны, речь бессмысленна и несвязна (
он никогда не употреблял местоимений), но ударения так трогательны и желтое уродливое лицо
его принимало иногда такое откровенно печальное выражение, что, слушая
его, нельзя было удержаться
от какого-то смешанного чувства сожаления, страха и грусти.
Турка подъехал к острову, остановился, внимательно выслушал
от папа подробное наставление, как равняться и куда выходить (впрочем,
он никогда не соображался с этим наставлением, а делал по-своему), разомкнул собак, не спеша второчил смычки, сел на лошадь и, посвистывая, скрылся за молодыми березками. Разомкнутые гончие прежде всего маханиями хвостов выразили свое удовольствие, встряхнулись, оправились и потом уже маленькой рысцой, принюхиваясь и махая хвостами, побежали в разные стороны.
Как только я обратил на нее внимание, она отлетела
от меня шага на два, повилась над почти увядшим белым цветком дикого клевера и села на
него.
На людей нынешнего века
он смотрел презрительно, и взгляд этот происходил столько же
от врожденной гордости, сколько
от тайной досады за то, что в наш век
он не мог иметь ни того влияния, ни тех успехов, которые имел в свой.
Он так хорошо умел скрывать
от других и удалять
от себя известную всем темную, наполненную мелкими досадами и огорчениями сторону жизни, что нельзя было не завидовать
ему.
Она вырвала свою руку и, едва удерживаясь
от слез, хотела уйти из комнаты. Maman удержала ее, обняла, и
они обе расплакались.
Она вынула из-под платка корнет, сделанный из красной бумаги, в котором были две карамельки и одна винная ягода, и дрожащей рукой подала
его мне. У меня недоставало сил взглянуть в лицо доброй старушке; я, отвернувшись, принял подарок, и слезы потекли еще обильнее, но уже не
от злости, а
от любви и стыда.
Одни из
них, выставляя свои косматые оплывшие ноги, жмурили глаза и дремали; другие
от скуки чесали друг друга или щипали листья и стебли жесткого темно-зеленого папоротника, который рос подле крыльца.
— Хотя мне было очень узко и неловко в новом платье, я скрыл это
от всех, сказал, что, напротив, мне очень покойно, и что ежели есть недостаток в этом платье, так только тот, что
оно немножко просторно.
Когда я принес манишку Карлу Иванычу, она уже была не нужна
ему:
он надел другую и, перегнувшись перед маленьким зеркальцем, которое стояло на столе, держался обеими руками за пышный бант своего галстука и пробовал, свободно ли входит в
него и обратно
его гладко выбритый подбородок. Обдернув со всех сторон наши платья и попросив Николая сделать для
него то же самое,
он повел нас к бабушке. Мне смешно вспомнить, как сильно пахло
от нас троих помадой в то время, как мы стали спускаться по лестнице.
— Да, это прекрасно, моя милая, — сказала бабушка, свертывая мои стихи и укладывая
их под коробочку, как будто не считая после этого княгиню достойною слышать такое произведение, — это очень хорошо, только скажите мне, пожалуйста, каких после этого вы можете требовать деликатных чувств
от ваших детей?
Это происходило оттого, что, быв поставлен в такое положение, в котором
он мог быть полезен многим, своею холодностью
он старался оградить себя
от беспрестанных просьб и заискиваний людей, которые желали только воспользоваться
его влиянием.
Он никогда не улыбался, но или смотрел совершенно серьезно, или
от души смеялся своим звонким, отчетливым и чрезвычайно увлекательным смехом.
В первый раз, как Сережа заговорил со мной, я до того растерялся
от такого неожиданного счастия, что побледнел, покраснел и ничего не мог отвечать
ему.
В то время как бабушка сказала, что
он очень вырос, и устремила на
него свои проницательные глаза, я испытывал то чувство страха и надежды, которое должен испытывать художник, ожидая приговора над своим произведением
от уважаемого судьи.
Сережа был удивительно мил;
он снял курточку — лицо и глаза
его разгорелись, —
он беспрестанно хохотал и затеивал новые шалости: перепрыгивал через три стула, поставленные рядом, через всю комнату перекатывался колесом, становился кверху ногами на лексиконы Татищева, положенные
им в виде пьедестала на середину комнаты, и при этом выделывал ногами такие уморительные штуки, что невозможно было удержаться
от смеха.
Иленька молчал и, стараясь вырваться, кидал ногами в разные стороны. Одним из таких отчаянных движений
он ударил каблуком по глазу Сережу так больно, что Сережа тотчас же оставил
его ноги, схватился за глаз, из которого потекли невольные слезы, и из всех сил толкнул Иленьку. Иленька, не будучи более поддерживаем нами, как что-то безжизненное, грохнулся на землю и
от слез мог только выговорить...
Я с участием посмотрел на бедняжку, который, лежа на полу и спрятав лицо в лексиконах, плакал так, что, казалось, еще немного, и
он умрет
от конвульсий, которые дергали все
его тело.
Я не сообразил того, что бедняжка плакал, верно, не столько
от физической боли, сколько
от той мысли, что пять мальчиков, которые, может быть, нравились
ему, без всякой причины, все согласились ненавидеть и гнать
его.
— Ну, потерял так потерял, — сказал Этьен, уклоняясь
от дальнейших объяснений, — что стоит
ему кнут, так я и заплачу. Вот уморительно! — прибавил
он, подходя ко мне и увлекая меня в гостиную.
Страдание людей застенчивых происходит
от неизвестности о мнении, которое о
них составили; как только мнение это ясно выражено — какое бы
оно ни было, — страдание прекращается.
К ней подходил высокий молодой человек, как я заключил, с целью пригласить ее;
он был
от нее в двух шагах, я же — на противоположном конце залы.
Я выделывал ногами самые забавные штуки: то, подражая лошади, бежал маленькой рысцой, гордо поднимая ноги, то топотал
ими на месте, как баран, который сердится на собаку, при этом хохотал
от души и нисколько не заботился о том, какое впечатление произвожу на зрителей, Сонечка тоже не переставала смеяться: она смеялась тому, что мы кружились, взявшись рука за руку, хохотала, глядя на какого-то старого барина, который, медленно поднимая ноги, перешагнул через платок, показывая вид, что
ему было очень трудно это сделать, и помирала со смеху, когда я вспрыгивал чуть не до потолка, чтобы показать свою ловкость.
Направо
от двери были два окна, завешенные платками; у одного из
них сидела Наталья Савишна, с очками на носу, и вязала чулок.
Я вздрогнул
от ужаса, когда убедился, что это была она; но отчего закрытые глаза так впали? отчего эта страшная бледность и на одной щеке черноватое пятно под прозрачной кожей? отчего выражение всего лица так строго и холодно? отчего губы так бледны и склад
их так прекрасен, так величествен и выражает такое неземное спокойствие, что холодная дрожь пробегает по моей спине и волосам, когда я вглядываюсь в
него?..
Только люди, способные сильно любить, могут испытывать и сильные огорчения; но та же потребность любить служит для
них противодействием горести и исцеляет
их.
От этого моральная природа человека еще живучее природы физической. Горе никогда не убивает.