Неточные совпадения
Довольно людей кормили сластями; у
них от этого испортился желудок: нужны горькие лекарства, едкие истины.
Боже
его избави
от такого невежества!
Когда она
от нас отошла, тогда я шепнул Григорию Александровичу: «Ну что, какова?» — «Прелесть! — отвечал
он. — А как ее зовут?» — «Ее зовут Бэлою», — отвечал я.
Много красавиц в аулах у нас,
Звезды сияют во мраке
их глаз.
Сладко любить
их, завидная доля;
Но веселей молодецкая воля.
Золото купит четыре жены,
Конь же лихой не имеет цены:
Он и
от вихря в степи не отстанет,
Он не изменит,
он не обманет.
Засверкали глазенки у татарчонка, а Печорин будто не замечает; я заговорю о другом, а
он, смотришь, тотчас собьет разговор на лошадь Казбича. Эта история продолжалась всякий раз, как приезжал Азамат. Недели три спустя стал я замечать, что Азамат бледнеет и сохнет, как бывает
от любви в романах-с. Что за диво?..
Так
он говорил долго, и
его слова врезались у меня в памяти, потому что в первый раз я слышал такие вещи
от двадцатипятилетнего человека, и, Бог даст, в последний…
Я невольно вспомнил об одной московской барыне, которая утверждала, что Байрон был больше ничего как пьяница. Впрочем, замечание штабс-капитана было извинительнее: чтоб воздержаться
от вина,
он, конечно, старался уверять себя, что все в мире несчастия происходят
от пьянства.
Мы ехали рядом, молча, распустив поводья, и были уж почти у самой крепости: только кустарник закрывал ее
от нас. Вдруг выстрел… Мы взглянули друг на друга: нас поразило одинаковое подозрение… Опрометью поскакали мы на выстрел — смотрим: на валу солдаты собрались в кучу и указывают в поле, а там летит стремглав всадник и держит что-то белое на седле. Григорий Александрович взвизгнул не хуже любого чеченца; ружье из чехла — и туда; я за
ним.
Он наскоро выхлебнул чашку, отказался
от второй и ушел опять за ворота в каком-то беспокойстве: явно было, что старика огорчало небрежение Печорина, и тем более, что
он мне недавно говорил о своей с
ним дружбе и еще час тому назад был уверен, что
он прибежит, как только услышит
его имя.
Его кожа имела какую-то женскую нежность; белокурые волосы, вьющиеся
от природы, так живописно обрисовывали
его бледный, благородный лоб, на котором, только при долгом наблюдении, можно было заметить следы морщин, пересекавших одна другую и, вероятно, обозначавшихся гораздо явственнее в минуты гнева или душевного беспокойства.
Все эти замечания пришли мне на ум, может быть, только потому, что я знал некоторые подробности
его жизни, и, может быть, на другого вид
его произвел бы совершенно различное впечатление; но так как вы о
нем не услышите ни
от кого, кроме меня, то поневоле должны довольствоваться этим изображением.
Я понял
его: бедный старик, в первый раз
от роду, может быть, бросил дела службы для собственной надобности, говоря языком бумажным, — и как же
он был награжден!
Оттого, что Печорин в рассеянности или
от другой причины протянул
ему руку, когда тот хотел кинуться
ему на шею!
«Где хозяин?» — «Нема». — «Как? совсем нету?» — «Совсим». — «А хозяйка?» — «Побигла в слободку». — «Кто же мне отопрет дверь?» — сказал я, ударив в нее ногою. Дверь сама отворилась; из хаты повеяло сыростью. Я засветил серную спичку и поднес ее к носу мальчика: она озарила два белые глаза.
Он был слепой, совершенно слепой
от природы.
Он стоял передо мною неподвижно, и я начал рассматривать черты
его лица.
Я, с трудом спускаясь, пробирался по крутизне, и вот вижу: слепой приостановился, потом повернул низом направо;
он шел так близко
от воды, что казалось, сейчас волна
его схватит и унесет; но видно, это была не первая
его прогулка, судя по уверенности, с которой
он ступал с камня на камень и избегал рытвин.
Казак мой был очень удивлен, когда, проснувшись, увидел меня совсем одетого; я
ему, однако ж, не сказал причины. Полюбовавшись несколько времени из окна на голубое небо, усеянное разорванными облачками, на дальний берег Крыма, который тянется лиловой полосой и кончается утесом, на вершине коего белеется маячная башня, я отправился в крепость Фанагорию, чтоб узнать
от коменданта о часе моего отъезда в Геленджик.
Хотя в ее косвенных взглядах я читал что-то дикое и подозрительное, хотя в ее улыбке было что-то неопределенное, но такова сила предубеждений: правильный нос свел меня с ума; я вообразил, что нашел Гётеву Миньону, это причудливое создание
его немецкого воображения, — и точно, между
ими было много сходства: те же быстрые переходы
от величайшего беспокойства к полной неподвижности, те же загадочные речи, те же прыжки, странные песни…
Янко сел в лодку, ветер дул
от берега,
они подняли маленький парус и быстро понеслись.
На крутой скале, где построен павильон, называемый Эоловой Арфой, торчали любители видов и наводили телескоп на Эльбрус; между
ними было два гувернера с своими воспитанниками, приехавшими лечиться
от золотухи.
Хорошенькая княжна обернулась и подарила оратора долгим любопытным взором. Выражение этого взора было очень неопределенно, но не насмешливо, с чем я внутренно
от души
его поздравил.
Он изучал все живые струны сердца человеческого, как изучают жилы трупа, но никогда не умел
он воспользоваться своим знанием; так иногда отличный анатомик не умеет вылечить
от лихорадки!
— Помилуйте! — сказал я, всплеснув руками, — разве героев представляют?
Они не иначе знакомятся, как спасая
от верной смерти свою любезную…
Становилось жарко; белые мохнатые тучки быстро бежали
от снеговых гор, обещая грозу; голова Машука дымилась, как загашенный факел; кругом
него вились и ползали, как змеи, серые клочки облаков, задержанные в своем стремлении и будто зацепившиеся за колючий
его кустарник.
Муж Веры, Семен Васильевич Г…в, — дальний родственник княгини Лиговской.
Он живет с нею рядом; Вера часто бывает у княгини; я ей дал слово познакомиться с Лиговскими и волочиться за княжной, чтоб отвлечь
от нее внимание. Таким образом, мои планы нимало не расстроились, и мне будет весело…
—
От княгини Лиговской, — сказал
он очень важно. — Как Мери поет!..
В нескольких шагах
от меня стояла группа мужчин, и в
их числе драгунский капитан, изъявивший враждебные намерения против милой княжны;
он особенно был чем-то очень доволен, потирал руки, хохотал и перемигивался с товарищами.
— Ага, — сказал
он, — так-то вы! А еще хотели не иначе знакомиться с княжной, как спасши ее
от верной смерти.
— Я сделал лучше, — отвечал я
ему, — спас ее
от обморока на бале!..
Зло порождает зло; первое страдание дает понятие о удовольствии мучить другого; идея зла не может войти в голову человека без того, чтоб
он не захотел приложить ее к действительности: идеи — создания органические, сказал кто-то:
их рождение дает уже
им форму, и эта форма есть действие; тот, в чьей голове родилось больше идей, тот больше других действует;
от этого гений, прикованный к чиновническому столу, должен умереть или сойти с ума, точно так же, как человек с могучим телосложением, при сидячей жизни и скромном поведении, умирает
от апоплексического удара.
Перечитывая эту страницу, я замечаю, что далеко отвлекся
от своего предмета… Но что за нужда?.. Ведь этот журнал пишу я для себя, и, следственно, все, что я в
него ни брошу, будет со временем для меня драгоценным воспоминанием.
По мнению здешних ученых, этот провал не что иное, как угасший кратер;
он находится на отлогости Машука, в версте
от города. К
нему ведет узкая тропинка между кустарников и скал; взбираясь на гору, я подал руку княжне, и она ее не покидала в продолжение целой прогулки.
Он бросил фуражку с перчатками на стол и начал обтягивать фалды и поправляться перед зеркалом; черный огромный платок, навернутый на высочайший подгалстушник, которого щетина поддерживала
его подбородок, высовывался на полвершка из-за воротника;
ему показалось мало:
он вытащил
его кверху до ушей;
от этой трудной работы, — ибо воротник мундира был очень узок и беспокоен, — лицо
его налилось кровью.
— Я этого не ожидал
от тебя, — сказал
он, подойдя ко мне и взяв меня за руку.
Наконец
они приехали. Я сидел у окна, когда услышал стук
их кареты: у меня сердце вздрогнуло… Что же это такое? Неужто я влюблен? Я так глупо создан, что этого можно
от меня ожидать.
Верстах в трех
от Кисловодска, в ущелье, где протекает Подкумок, есть скала, называемая Кольцом; это — ворота, образованные природой;
они подымаются на высоком холме, и заходящее солнце сквозь
них бросает на мир свой последний пламенный взгляд.
Горные речки, самые мелкие, опасны, особенно тем, что дно
их — совершенный калейдоскоп: каждый день
от напора волн
оно изменяется; где был вчера камень, там нынче яма.
Площадка, на которой мы должны были драться, изображала почти правильный треугольник.
От выдавшегося угла отмерили шесть шагов и решили, что тот, кому придется первому встретить неприятельский огонь, станет на самом углу; спиною к пропасти; если
он не будет убит, то противники поменяются местами.
— Ну, брат Грушницкий, жаль, что промахнулся! — сказал капитан, — теперь твоя очередь, становись! Обними меня прежде: мы уж не увидимся! —
Они обнялись; капитан едва мог удержаться
от смеха. — Не бойся, — прибавил
он, хитро взглянув на Грушницкого, — все вздор на свете!.. Натура — дура, судьба — индейка, а жизнь — копейка!
—
От княгини Лиговской; дочь ее больна — расслабление нервов… Да не в этом дело, а вот что: начальство догадывается, и хотя ничего нельзя доказать положительно, однако я вам советую быть осторожнее. Княгиня мне говорила нынче, что она знает, что вы стрелялись за ее дочь. Ей все этот старичок рассказал… как бишь
его?
Он был свидетелем вашей стычки с Грушницким в ресторации. Я пришел вас предупредить. Прощайте. Может быть, мы больше не увидимся, вас ушлют куда-нибудь.
Вот люди! все
они таковы: знают заранее все дурные стороны поступка, помогают, советуют, даже одобряют
его, видя невозможность другого средства, — а потом умывают руки и отворачиваются с негодованием
от того, кто имел смелость взять на себя всю тягость ответственности. Все
они таковы, даже самые добрые, самые умные!..
Через час курьерская тройка мчала меня из Кисловодска. За несколько верст
от Ессентуков я узнал близ дороги труп моего лихого коня; седло было снято — вероятно, проезжим казаком, — и вместо седла на спине
его сидели два ворона. Я вздохнул и отвернулся…
Я, как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига:
его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег,
он скучает и томится, как ни мани
его тенистая роща, как ни свети
ему мирное солнце;
он ходит себе целый день по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль: не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину
от серых тучек, желанный парус, сначала подобный крылу морской чайки, но мало-помалу отделяющийся
от пены валунов и ровным бегом приближающийся к пустынной пристани…
Я взял со стола, как теперь помню, червонного туза и бросил кверху: дыхание у всех остановилось; все глаза, выражая страх и какое-то неопределенное любопытство, бегали
от пистолета к роковому тузу, который, трепеща на воздухе, опускался медленно; в ту минуту, как
он коснулся стола, Вулич спустил курок… осечка!
— В первый раз
от роду, — отвечал
он, самодовольно улыбаясь, — это лучше банка и штосса.
А мы,
их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного счастия, потому, что знаем
его невозможность и равнодушно переходим
от сомнения к сомнению, как наши предки бросались
от одного заблуждения к другому, не имея, как
они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или с судьбою…
Они рассказали мне все, что случилось, с примесью разных замечаний насчет странного предопределения, которое спасло
его от неминуемой смерти за полчаса до смерти.
Вулич шел один по темной улице; на
него наскочил пьяный казак, изрубивший свинью, и, может быть, прошел бы мимо, не заметив
его, если б Вулич, вдруг остановясь, не сказал: «Кого ты, братец, ищешь?» — «Тебя!» — отвечал казак, ударив
его шашкой, и разрубил
его от плеча почти до сердца…