Неточные совпадения
Эту глупую улыбку
он не мог простить себе. Увидав эту улыбку, Долли вздрогнула, как
от физической боли, разразилась, со свойственною ей горячностью, потоком жестоких слов и выбежала из комнаты. С тех пор она не хотела видеть мужа.
Он раскаивался только в том, что не умел лучше скрыть
от жены.
Может быть,
он сумел бы лучше скрыть свои грехи
от жены, если б ожидал, что это известие так на нее подействует.
Он прочел письма. Одно было очень неприятное —
от купца, покупавшего лес в имении жены. Лес этот необходимо было продать; но теперь, до примирения с женой, не могло быть о том речи. Всего же неприятнее тут было то, что этим подмешивался денежный интерес в предстоящее дело
его примирения с женою. И мысль, что
он может руководиться этим интересом, что
он для продажи этого леса будет искать примирения с женой, — эта мысль оскорбляла
его.
Со свойственною
ему быстротою соображения
он понимал значение всякой шпильки:
от кого и на кого и по какому случаю она была направлена, и это, как всегда, доставляло
ему некоторое удовольствие.
— Минуты увлеченья… — выговорил
он и хотел продолжать, но при этом слове, будто
от физической боли, опять поджались ее губы и опять запрыгал мускул щеки на правой стороне лица.
— Я помню про детей и поэтому всё в мире сделала бы, чтобы спасти
их; но я сама не знаю, чем я спасу
их: тем ли, что увезу
от отца, или тем, что оставлю с развратным отцом, — да, с развратным отцом… Ну, скажите, после того… что было, разве возможно нам жить вместе? Разве это возможно? Скажите же, разве это возможно? — повторяла она, возвышая голос. — После того как мой муж, отец моих детей, входит в любовную связь с гувернанткой своих детей…
Дарья Александровна между тем, успокоив ребенка и по звуку кареты поняв, что
он уехал, вернулась опять в спальню. Это было единственное убежище ее
от домашних забот, которые обступали ее, как только она выходила. Уже и теперь, в то короткое время, когда она выходила в детскую, Англичанка и Матрена Филимоновна успели сделать ей несколько вопросов, не терпевших отлагательства и на которые она одна могла ответить: что надеть детям на гулянье? давать ли молоко? не послать ли за другим поваром?
— Как же ты говорил, что никогда больше не наденешь европейского платья? — сказал
он, оглядывая
его новое, очевидно
от французского портного, платье. — Так! я вижу: новая фаза.
Лицо
его вдруг приняло злое выражение, происходившее
от усилия преодолеть свою застенчивость.
Сконфуженный секретарь удалился. Левин, во время совещания с секретарем совершенно оправившись
от своего смущения, стоял, облокотившись обеими руками на стул, и на лице
его было насмешливое внимание.
— Чего ты не понимаешь? — так же весело улыбаясь и доставая папироску, сказал Облонский.
Он ждал
от Левина какой-нибудь странной выходки.
— Ну, хорошо. Понято, — сказал Степан Аркадьич. — Так видишь ли: я бы позвал тебя к себе, но жена не совсем здорова. А вот что: если ты хочешь
их видеть,
они, наверное, нынче в Зоологическом Саду
от четырех до пяти. Кити на коньках катается. Ты поезжай туда, а я заеду, и вместе куда-нибудь обедать.
Левин прочел написанное странным, родным
ему почерком: «Прошу покорно оставить меня в покое. Это одно, чего я требую
от своих любезных братцев. Николай Левин».
Получив
от лакея Сергея Ивановича адрес брата, Левин тотчас же собрался ехать к
нему, но, обдумав, решил отложить свою поездку до вечера. Прежде всего, для того чтобы иметь душевное спокойствие, надо было решить то дело, для которого
он приехал в Москву.
От брата Левин поехал в присутствие Облонского и, узнав о Щербацких, поехал туда, где
ему сказали, что
он может застать Кити.
Были тут и мастера кататься, щеголявшие искусством, и учившиеся за креслами, с робкими неловкими движениями, и мальчики, и старые люди, катавшиеся для гигиенических целей; все казались Левину избранными счастливцами, потому что
они были тут, вблизи
от нее.
— Я? я недавно, я вчера… нынче то есть… приехал, — отвечал Левин, не вдруг
от волнения поняв ее вопрос. — Я хотел к вам ехать, — сказал
он и тотчас же, вспомнив, с каким намерением
он искал ее, смутился и покраснел. — Я не знал, что вы катаетесь на коньках, и прекрасно катаетесь.
— Не знаю. Это
от вас зависит, — сказал
он и тотчас же ужаснулся своим словам.
Он, как
от грязного места, поспешно отошел
от нее.
— Постой, соуса возьми, — сказал
он, удерживая руку Левина, который отталкивал
от себя соус.
— Нет, ты постой, постой, — сказал
он. — Ты пойми, что это для меня вопрос жизни и смерти. Я никогда ни с кем не говорил об этом. И ни с кем я не могу говорить об этом, как с тобою. Ведь вот мы с тобой по всему чужие: другие вкусы, взгляды, всё; но я знаю, что ты меня любишь и понимаешь, и
от этого я тебя ужасно люблю. Но, ради Бога, будь вполне откровенен.
— Приеду когда-нибудь, — сказал
он. — Да, брат, женщины, — это винт, на котором всё вертится. Вот и мое дело плохо, очень плохо. И всё
от женщин. Ты мне скажи откровенно, — продолжал
он, достав сигару и держась одною рукой зa бокал, — ты мне дай совет.
— Счет! — крикнул
он и вышел в соседнюю залу, где тотчас же встретил знакомого адъютанта и вступил с
ним в разговор об актрисе и ее содержателе. И тотчас же в разговоре с адъютантом Облонский почувствовал облегчение и отдохновение
от разговора с Левиным, который вызывал
его всегда на слишком большое умственное и душевное напряжение.
Она знала, что старуху ждут со дня на день, знала, что старуха будет рада выбору сына, и ей странно было, что
он, боясь оскорбить мать, не делает предложения; однако ей так хотелось и самого брака и, более всего, успокоения
от своих тревог, что она верила этому.
— Что это
от вас зависит, — повторил
он. — Я хотел сказать… я хотел сказать… Я за этим приехал… что… быть моею женой! — проговорил
он, не зная сам, что̀ говорил; но, почувствовав, что самое страшное сказано, остановился и посмотрел на нее.
Есть люди, которые, встречая своего счастливого в чем бы то ни было соперника, готовы сейчас же отвернуться
от всего хорошего, что есть в
нем, и видеть в
нем одно дурное; есть люди, которые, напротив, более всего желают найти в этом счастливом сопернике те качества, которыми
он победил
их, и ищут в
нем со щемящею болью в сердце одного хорошего.
В
его лице и фигуре,
от коротко обстриженных черных волос и свежевыбритого подбородка до широкого с иголочки нового мундира, всё было просто и вместе изящно.
Но хотя Вронский и не подозревал того, что говорили родители,
он, выйдя в этот вечер
от Щербацких, почувствовал, что та духовная тайная связь, которая существовала между
ним и Кити, утвердилась нынешний вечер так сильно, что надо предпринять что-то.
Вронский улыбнулся с таким видом, что
он не отрекается
от этого, но тотчас же переменил разговор.
— Вот как!… Я думаю, впрочем, что она может рассчитывать на лучшую партию, — сказал Вронский и, выпрямив грудь, опять принялся ходить. — Впрочем, я
его не знаю, — прибавил
он. — Да, это тяжелое положение!
От этого-то большинство и предпочитает знаться с Кларами. Там неудача доказывает только, что у тебя не достало денег, а здесь — твое достоинство на весах. Однако вот и поезд.
Блестящие, казавшиеся темными
от густых ресниц, серые глаза дружелюбно, внимательно остановились на
его лице, как будто она признавала
его, и тотчас же перенеслись на подходившую толпу, как бы ища кого-то.
Вронский вошел в вагон. Мать
его, сухая старушка с черными глазами и букольками, щурилась, вглядываясь в сына, и слегка улыбалась тонкими губами. Поднявшись с диванчика и передав горничной мешочек, она подала маленькую сухую руку сыну и, подняв
его голову
от руки, поцеловала
его в лицо.
Как ни казенна была эта фраза, Каренина, видимо,
от души поверила и порадовалась этому. Она покраснела, слегка нагнулась, подставила свое лицо губам графини, опять выпрямилась и с тою же улыбкой, волновавшеюся между губами и глазами, подала руку Вронскому.
Он пожал маленькую
ему поданную руку и, как чему-то особенному, обрадовался тому энергическому пожатию, с которым она крепко и смело тряхнула
его руку. Она вышла быстрою походкой, так странно легко носившею ее довольно полное тело.
Девушка взяла мешок и собачку, дворецкий и артельщик другие мешки. Вронский взял под руку мать; но когда
они уже выходили из вагона, вдруг несколько человек с испуганными лицами пробежали мимо. Пробежал и начальник станции в своей необыкновенного цвета фуражке. Очевидно, что-то случилось необыкновенное. Народ
от поезда бежал назад.
Сторож, был ли
он пьян или слишком закутан
от сильного мороза, не слыхал отодвигаемого задом поезда, и
его раздавили.
Все эти дни Долли была одна с детьми. Говорить о своем горе она не хотела, а с этим горем на душе говорить о постороннем она не могла. Она знала, что, так или иначе, она Анне выскажет всё, и то ее радовала мысль о том, как она выскажет, то злила необходимость говорить о своем унижении с ней,
его сестрой, и слышать
от нее готовые фразы увещания и утешения.
— Долли, голубчик,
он говорил мне, но я
от тебя хочу слышать, скажи мне всё.
— Да, я понимаю, что положение
его ужасно; виноватому хуже, чем невинному, — сказала она, — если
он чувствует, что
от вины
его всё несчастие. Но как же простить, как мне опять быть
его женою после нее? Мне жить с
ним теперь будет мученье, именно потому, что я люблю свою прошедшую любовь к
нему…
Оттого ли, что дети видели, что мама любила эту тетю, или оттого, что
они сами чувствовали в ней особенную прелесть; но старшие два, а за
ними и меньшие, как это часто бывает с детьми, еще до обеда прилипли к новой тете и не отходили
от нее.
— Отчего же непременно в лиловом? — улыбаясь спросила Анна. — Ну, дети, идите, идите. Слышите ли? Мис Гуль зовет чай пить, — сказала она, отрывая
от себя детей и отправляя
их в столовую.
— Все вместе! — сказала Анна и смеясь побежала
им на встречу и обняла и повалила всю эту кучу копошащихся и визжащих
от восторга детей.
Штатский старичок, оправлявший свои седые височки у другого зеркала и изливавший
от себя запах духов, столкнулся с
ними на лестнице и посторонился, видимо любуясь незнакомою
ему Кити.
Кити посмотрела на
его лицо, которое было на таком близком
от нее расстоянии, и долго потом, чрез несколько лет, этот взгляд, полный любви, которым она тогда взглянула на
него и на который
он не ответил ей, мучительным стыдом резал ее сердце.
Он видел, что эта артель есть только якорь спасения
от презрения к самому себе.
— А затем, что мужики теперь такие же рабы, какими были прежде, и
от этого-то вам с Сергеем Иванычем и неприятно, что
их хотят вывести из этого рабства, — сказал Николай Левин, раздраженный возражением.
Все эти следы
его жизни как будто охватили
его и говорили
ему: «нет, ты не уйдешь
от нас и не будешь другим, а будешь такой же, каков был: с сомнениями, вечным недовольством собой, напрасными попытками исправления и падениями и вечным ожиданием счастья, которое не далось и невозможно тебе».
Красная красавица, громадная, как гиппопотам, Пава, повернувшись задом, заслоняла
от входивших теленка и обнюхивала
его.
Любовь к женщине
он не только не мог себе представить без брака, но
он прежде представлял себе семью, а потом уже ту женщину, которая даст
ему семью.
Его понятия о женитьбе поэтому не были похожи на понятия большинства
его знакомых, для которых женитьба была одним из многих общежитейских дел; для Левина это было главным делом жизни,
от которогo зависело всё ее счастье. И теперь
от этого нужно было отказаться!
Анна ответила несколько слов дамам, но, не предвидя интереса
от разговора, попросила Аннушку достать фонарик, прицепила
его к ручке кресла и взяла из своей сумочки разрезной ножик и английский роман.
Она провела разрезным ножом по стеклу, потом приложила
его гладкую и холодную поверхность к щеке и чуть вслух не засмеялась
от радости, вдруг беспричинно овладевшей ею.