Неточные совпадения
Коллекция книг на собственной если
не была
так велика, как на нашей, то была еще разнообразнее.
Бывало, как досыта набегаешься внизу по зале, на цыпочках прокрадешься наверх, в классную, смотришь — Карл Иваныч сидит себе один на своем кресле и с спокойно-величавым выражением читает какую-нибудь из своих любимых книг. Иногда я заставал его и в
такие минуты, когда он
не читал: очки спускались ниже на большом орлином носу, голубые полузакрытые глаза смотрели с каким-то особенным выражением, а губы грустно улыбались. В комнате тихо; только слышно его равномерное дыхание и бой часов с егерем.
Бывало, он меня
не замечает, а я стою у двери и думаю: «Бедный, бедный старик! Нас много, мы играем, нам весело, а он — один-одинешенек, и никто-то его
не приласкает. Правду он говорит, что он сирота. И история его жизни какая ужасная! Я помню, как он рассказывал ее Николаю — ужасно быть в его положении!» И
так жалко станет, что, бывало, подойдешь к нему, возьмешь за руку и скажешь: «Lieber [Милый (нем.).] Карл Иваныч!» Он любил, когда я ему говорил
так; всегда приласкает, и видно, что растроган.
Бывало, покуда поправляет Карл Иваныч лист с диктовкой, выглянешь в ту сторону, видишь черную головку матушки, чью-нибудь спину и смутно слышишь оттуда говор и смех;
так сделается досадно, что нельзя там быть, и думаешь: «Когда же я буду большой, перестану учиться и всегда буду сидеть
не за диалогами, а с теми, кого я люблю?» Досада перейдет в грусть, и, бог знает отчего и о чем,
так задумаешься, что и
не слышишь, как Карл Иваныч сердится за ошибки.
Когда матушка улыбалась, как ни хорошо было ее лицо, оно делалось несравненно лучше, и кругом все как будто веселело. Если бы в тяжелые минуты жизни я хоть мельком мог видеть эту улыбку, я бы
не знал, что
такое горе. Мне кажется, что в одной улыбке состоит то, что называют красотою лица: если улыбка прибавляет прелести лицу, то лицо прекрасно; если она
не изменяет его, то оно обыкновенно; если она портит его, то оно дурно.
— Позвольте вам доложить, Петр Александрыч, что как вам будет угодно, а в Совет к сроку заплатить нельзя. Вы изволите говорить, — продолжал он с расстановкой, — что должны получиться деньги с залогов, с мельницы и с сена… (Высчитывая эти статьи, он кинул их на кости.)
Так я боюсь, как бы нам
не ошибиться в расчетах, — прибавил он, помолчав немного и глубокомысленно взглянув на папа.
— А вот изволите видеть: насчет мельницы,
так мельник уже два раза приходил ко мне отсрочки просить и Христом-богом божился, что денег у него нет… да он и теперь здесь:
так не угодно ли вам будет самим с ним поговорить?
— Да известно что, говорит, что помолу совсем
не было, что какие деньжонки были,
так все в плотину посадил.
Насчет залогов изволили говорить,
так я уже, кажется, вам докладывал, что наши денежки там сели и скоро их получить
не придется.
Я намедни посылал в город к Ивану Афанасьичу воз муки и записку об этом деле:
так они опять-таки отвечают, что и рад бы стараться для Петра Александрыча, но дело
не в моих руках, а что, как по всему видно,
так вряд ли и через два месяца получится ваша квитанция.
«
Так вот что предвещал мне мой сон! — подумал я, — дай бог только, чтобы
не было чего-нибудь еще хуже».
«Ежели мы нынче едем, то, верно, классов
не будет; это славно! — думал я. — Однако жалко Карла Иваныча. Его, верно, отпустят, потому что иначе
не приготовили бы для него конверта… Уж лучше бы век учиться да
не уезжать,
не расставаться с матушкой и
не обижать бедного Карла Иваныча. Он и
так очень несчастлив!»
Володя учился порядочно; я же
так был расстроен, что решительно ничего
не мог делать.
Николай поднял голову и посмотрел на Карла Иваныча
так, как будто желая удостовериться, действительно ли может он найти кусок хлеба, — но ничего
не сказал.
Он был
такого большого роста, что для того, чтобы пройти в дверь, ему
не только нужно было нагнуть голову, но и согнуться всем телом.
Голос его был груб и хрипл, движения торопливы и неровны, речь бессмысленна и несвязна (он никогда
не употреблял местоимений), но ударения
так трогательны и желтое уродливое лицо его принимало иногда
такое откровенно печальное выражение, что, слушая его, нельзя было удержаться от какого-то смешанного чувства сожаления, страха и грусти.
Как только Карл Иваныч вошел в комнату, она взглянула на него, тотчас же отвернулась, и лицо ее приняло выражение, которое можно передать
так: я вас
не замечаю, Карл Иваныч.
a тут-то, как назло,
так и хочется болтать по-русски; или за обедом — только что войдешь во вкус какого-нибудь кушанья и желаешь, чтобы никто
не мешал, уж она непременно: «Mangez donc avec du pain» или «Comment ce que vous tenez votre fourchette?» [«Ешьте же с хлебом», «Как вы держите вилку?» (фр.)] «И какое ей до нас дело! — подумаешь.
— А я понимаю, — отвечала maman, — он мне рассказывал, что какой-то охотник нарочно на него пускал собак,
так он и говорит: «Хотел, чтобы загрызли, но бог
не попустил», — и просит тебя, чтобы ты за это
не наказывал его.
— Нет, меня сердит, — продолжал папа, взяв в руку пирожок, но держа его на
таком расстоянии, чтобы maman
не могла достать его, — нет, меня сердит, когда я вижу, что люди умные и образованные вдаются в обман.
— И прекрасно делают, — продолжал папа, отодвигая руку, — что
таких людей сажают в полицию. Они приносят только ту пользу, что расстраивают и без того слабые нервы некоторых особ, — прибавил он с улыбкой, заметив, что этот разговор очень
не нравился матушке, и подал ей пирожок.
— Я на это тебе только одно скажу: трудно поверить, чтобы человек, который, несмотря на свои шестьдесят лет, зиму и лето ходит босой и,
не снимая, носит под платьем вериги в два пуда весом и который
не раз отказывался от предложений жить спокойно и на всем готовом, — трудно поверить, чтобы
такой человек все это делал только из лени.
Подмигивание это значило: «Что же вы
не просите, чтобы нас взяли на охоту?» Я толкнул локтем Володю, Володя толкнул меня и, наконец, решился: сначала робким голосом, потом довольно твердо и громко, он объяснил, что
так как мы нынче должны ехать, то желали бы, чтобы девочки вместе с нами поехали на охоту, в линейке.
На лошади же он был очень хорош — точно большой. Обтянутые ляжки его лежали на седле
так хорошо, что мне было завидно, — особенно потому, что, сколько я мог судить по тени, я далеко
не имел
такого прекрасного вида.
Подъехав к Калиновому лесу, мы нашли линейку уже там и, сверх всякого ожидания, еще телегу в одну лошадь, на середине которой сидел буфетчик. Из-под сена виднелись: самовар, кадка с мороженой формой и еще кой-какие привлекательные узелки и коробочки. Нельзя было ошибиться: это был чай на чистом воздухе, мороженое и фрукты. При виде телеги мы изъявили шумную радость, потому что пить чай в лесу на траве и вообще на
таком месте, на котором никто и никогда
не пивал чаю, считалось большим наслаждением.
У меня недоставало сил стащить его с места, и я начинал кричать: «Ату! ату!» Тогда Жиран рвался
так сильно, что я насилу мог удерживать его и
не раз упал, покуда добрался до места.
Вдруг Жиран завыл и рванулся с
такой силой, что я чуть было
не упал. Я оглянулся. На опушке леса, приложив одно ухо и приподняв другое, перепрыгивал заяц. Кровь ударила мне в голову, и я все забыл в эту минуту: закричал что-то неистовым голосом, пустил собаку и бросился бежать. Но
не успел я этого сделать, как уже стал раскаиваться: заяц присел, сделал прыжок и больше я его
не видал.
—
Так лучше бы дома сидеть, коли никто
не хочет играть, — сквозь слезы выговорила Любочка.
Такие поступки и слова, охлаждая нас к игре, были крайне неприятны, тем более что нельзя было в душе
не согласиться, что Володя поступает благоразумно.
Но несносная лошадка, поравнявшись с упряжными, несмотря на все мои усилия, остановилась
так неожиданно, что я перескочил с седла на шею и чуть-чуть
не полетел.
Не быв никогда человеком очень большого света, он всегда водился с людьми этого круга, и
так, что был уважаем.
Он
так хорошо умел скрывать от других и удалять от себя известную всем темную, наполненную мелкими досадами и огорчениями сторону жизни, что нельзя было
не завидовать ему.
Жизнь его была
так полна увлечениями всякого рода, что ему некогда было составлять себе их, да он и был
так счастлив в жизни, что
не видел в том необходимости.
Куст тоже мне
не понравился; я сделал из него дерево, из дерева — скирд, из скирда — облако и, наконец,
так испачкал всю бумагу синей краской, что с досады разорвал ее и пошел дремать на вольтеровское кресло.
— Да, Петр Александрыч, — сказал он сквозь слезы (этого места совсем
не было в приготовленной речи), — я
так привык к детям, что
не знаю, что буду делать без них. Лучше я без жалованья буду служить вам, — прибавил он, одной рукой утирая слезы, а другой подавая счет.
О великий христианин Гриша! Твоя вера была
так сильна, что ты чувствовал близость бога, твоя любовь
так велика, что слова сами собою лились из уст твоих — ты их
не поверял рассудком… И какую высокую хвалу ты принес его величию, когда,
не находя слов, в слезах повалился на землю!..
Через шесть месяцев, однако,
так как никто
не мог заменить Наталью, она была возвращена в двор и в прежнюю должность.
Не понимая причины
такого странного поступка, maman немного погодя вошла в комнату Натальи Савишны.
Я
так привык к ее бескорыстной, нежной любви к нам, что и
не воображал, чтобы это могло быть иначе, нисколько
не был благодарен ей и никогда
не задавал себе вопросов: а что, счастлива ли она? довольна ли?
В сундуках, которыми была наполнена ее комната, было решительно все. Что бы ни понадобилось, обыкновенно говаривали: «Надо спросить у Натальи Савишны», — и действительно, порывшись немного, она находила требуемый предмет и говаривала: «Вот и хорошо, что припрятала». В сундуках этих были тысячи
таких предметов, о которых никто в доме, кроме ее,
не знал и
не заботился.
После обеда я в самом веселом расположении духа, припрыгивая, отправился в залу, как вдруг из-за двери выскочила Наталья Савишна с скатертью в руке, поймала меня и, несмотря на отчаянное сопротивление с моей стороны, начала тереть меня мокрым по лицу, приговаривая: «
Не пачкай скатертей,
не пачкай скатертей!» Меня
так это обидело, что я разревелся от злости.
Папа сидел со мной рядом и ничего
не говорил; я же захлебывался от слез, и что-то
так давило мне в горле, что я боялся задохнуться… Выехав на большую дорогу, мы увидали белый платок, которым кто-то махал с балкона. Я стал махать своим, и это движение немного успокоило меня. Я продолжал плакать, и мысль, что слезы мои доказывают мою чувствительность, доставляла мне удовольствие и отраду.
Отуманенными дремотой глазами я пристально смотрю на ее лицо, и вдруг она сделалась вся маленькая, маленькая — лицо ее
не больше пуговки; но оно мне все
так же ясно видно: вижу, как она взглянула на меня и как улыбнулась.
—
Так ты меня очень любишь? — Она молчит с минуту, потом говорит: — Смотри, всегда люби меня, никогда
не забывай. Если
не будет твоей мамаши, ты
не забудешь ее?
не забудешь, Николенька?
Я решительно
не помню, каким образом вошла мне в голову
такая странная для ребенка мысль, но помню, что она мне очень нравилась и что на все вопросы об этом предмете я отвечал, что непременно поднесу бабушке подарок, но никому
не скажу, в чем он будет состоять.
Уже два листа бумаги были испорчены…
не потому, чтобы я думал что-нибудь переменить в них: стихи мне казались превосходными; но с третьей линейки концы их начинали загибаться кверху все больше и больше,
так что даже издалека видно было, что это написано криво и никуда
не годится.
Третий лист был
так же крив, как и прежние; но я решился
не переписывать больше. В стихотворении своем я поздравлял бабушку, желал ей много лет здравствовать и заключал
так...
«Зачем я написал: как родную мать? ее ведь здесь нет,
так не нужно было и поминать ее; правда, я бабушку люблю, уважаю, но все она
не то… зачем я написал это, зачем я солгал? Положим, это стихи, да все-таки
не нужно было».
Я ожидал того, что он щелкнет меня по носу этими стихами и скажет: «Дрянной мальчишка,
не забывай мать… вот тебе за это!» — но ничего
такого не случилось; напротив, когда все было прочтено, бабушка сказала: «Charmant», [Прелестно (фр.).] и поцеловала меня в лоб.
Княгиня очень много говорила и по своей речивости принадлежала к тому разряду людей, которые всегда говорят
так, как будто им противоречат, хотя бы никто
не говорил ни слова: она то возвышала голос, то, постепенно понижая его, вдруг с новой живостью начинала говорить и оглядывалась на присутствующих, но
не принимающих участия в разговоре особ, как будто стараясь подкрепить себя этим взглядом.