Неточные совпадения
Бывало, он меня
не замечает, а я стою у двери и думаю: «Бедный, бедный старик! Нас много, мы играем, нам весело, а он — один-одинешенек, и никто-то его
не приласкает. Правду он говорит, что он сирота. И история его жизни какая ужасная! Я помню, как он рассказывал ее Николаю — ужасно быть в его положении!» И так жалко станет, что, бывало, подойдешь к нему, возьмешь за руку и
скажешь: «Lieber [Милый (нем.).] Карл Иваныч!» Он любил, когда я ему говорил так; всегда приласкает, и видно, что растроган.
Карл Иваныч был глух на одно ухо, а теперь от шума за роялем вовсе ничего
не слыхал. Он нагнулся ближе к дивану, оперся одной рукой о стол, стоя на одной ноге, и с улыбкой, которая тогда мне казалась верхом утонченности, приподнял шапочку над головой и
сказал...
— Постойте на минутку, Мими, —
сказала maman Марье Ивановне с улыбкой, — ничего
не слышно.
— Я распоряжений своих
не переменю, —
сказал он, — но если в получении этих денег действительно будет задержка, то, нечего делать, возьмешь из хабаровских, сколько нужно будет.
Сказав с Карлом Иванычем еще несколько слов о понижении барометра и приказав Якову
не кормить собак, с тем чтобы на прощанье выехать после обеда послушать молодых гончих, папа, против моего ожидания, послал нас учиться, утешив, однако, обещанием взять на охоту.
— А! вот что! —
сказал папа. — Почем же он знает, что я хочу наказывать этого охотника? Ты знаешь, я вообще
не большой охотник до этих господ, — продолжал он по-французски, — но этот особенно мне
не нравится и должен быть…
— Я на это тебе только одно
скажу: трудно поверить, чтобы человек, который, несмотря на свои шестьдесят лет, зиму и лето ходит босой и,
не снимая, носит под платьем вериги в два пуда весом и который
не раз отказывался от предложений жить спокойно и на всем готовом, — трудно поверить, чтобы такой человек все это делал только из лени.
— Ах, что ты со мной сделала! —
сказал папа, улыбаясь и приставив руку ко рту с той стороны, с которой сидела Мими. (Когда он это делал, я всегда слушал с напряженным вниманием, ожидая чего-нибудь смешного.) — Зачем ты мне напомнила об его ногах? я посмотрел и теперь ничего есть
не буду.
— Собак
не извольте раздавить, —
сказал мне какой-то охотник.
Но каков был мой стыд, когда вслед за гончими, которые в голос вывели на опушку, из-за кустов показался Турка! Он видел мою ошибку (которая состояла в том, что я
не выдержал) и, презрительно взглянув на меня,
сказал только: «Эх, барин!» Но надо знать, как это было сказано! Мне было бы легче, ежели бы он меня, как зайца, повесил на седло.
— Право,
не хочется — скучно! —
сказал Володя, потягиваясь и вместе с тем самодовольно улыбаясь.
Володя,
не поднимая головы, презрительно
сказал...
— Да, Петр Александрыч, —
сказал он сквозь слезы (этого места совсем
не было в приготовленной речи), — я так привык к детям, что
не знаю, что буду делать без них. Лучше я без жалованья буду служить вам, — прибавил он, одной рукой утирая слезы, а другой подавая счет.
Незадолго перед ужином в комнату вошел Гриша. Он с самого того времени, как вошел в наш дом,
не переставал вздыхать и плакать, что, по мнению тех, которые верили в его способность предсказывать, предвещало какую-нибудь беду нашему дому. Он стал прощаться и
сказал, что завтра утром пойдет дальше. Я подмигнул Володе и вышел в дверь.
Чувство умиления, с которым я слушал Гришу,
не могло долго продолжаться, во-первых, потому, что любопытство мое было насыщено, а во-вторых, потому, что я отсидел себе ноги, сидя на одном месте, и мне хотелось присоединиться к общему шептанью и возне, которые слышались сзади меня в темном чулане. Кто-то взял меня за руку и шепотом
сказал: «Чья это рука?» В чулане было совершенно темно; но по одному прикосновению и голосу, который шептал мне над самым ухом, я тотчас узнал Катеньку.
Старушка хотела что-то
сказать, но вдруг остановилась, закрыла лицо платком и, махнув рукою, вышла из комнаты. У меня немного защемило в сердце, когда я увидал это движение; но нетерпение ехать было сильнее этого чувства, и я продолжал совершенно равнодушно слушать разговор отца с матушкой. Они говорили о вещах, которые заметно
не интересовали ни того, ни другого: что нужно купить для дома? что
сказать княжне Sophie и madame Julie? и хороша ли будет дорога?
— Полно, мой дружок, —
сказал папа, — ведь
не навек расстаемся.
— А сюда вы
не положите еще тени? —
сказал Володя учителю, приподнимаясь на цыпочки и указывая на шею турка.
— Нет,
не нужно, —
сказал учитель, укладывая карандаши и рейсфедер в задвижной ящичек, — теперь прекрасно, и вы больше
не прикасайтесь. Ну, а вы, Николенька, — прибавил он, вставая и продолжая искоса смотреть на турка, — откройте наконец нам ваш секрет, что вы поднесете бабушке? Право, лучше было бы тоже головку. Прощайте, господа, —
сказал он, взял шляпу, билетик и вышел.
Карл Иваныч одевался в другой комнате, и через классную пронесли к нему синий фрак и еще какие-то белые принадлежности. У двери, которая вела вниз, послышался голос одной из горничных бабушки; я вышел, чтобы узнать, что ей нужно. Она держала на руке туго накрахмаленную манишку и
сказала мне, что она принесла ее для Карла Иваныча и что ночь
не спала для того, чтобы успеть вымыть ее ко времени. Я взялся передать манишку и спросил, встала ли бабушка.
Я ожидал того, что он щелкнет меня по носу этими стихами и
скажет: «Дрянной мальчишка,
не забывай мать… вот тебе за это!» — но ничего такого
не случилось; напротив, когда все было прочтено, бабушка
сказала: «Charmant», [Прелестно (фр.).] и поцеловала меня в лоб.
Несмотря на то, что княгиня поцеловала руку бабушки, беспрестанно называла ее ma bonne tante, [моя добрая тетушка (фр.).] я заметил, что бабушка была ею недовольна: она как-то особенно поднимала брови, слушая ее рассказ о том, почему князь Михайло никак
не мог сам приехать поздравить бабушку, несмотря на сильнейшее желание; и, отвечая по-русски на французскую речь княгини, она
сказала, особенно растягивая свои слова...
— Очень вам благодарна, моя милая, за вашу внимательность; а что князь Михайло
не приехал, так что ж про то и говорить… у него всегда дел пропасть, да и то
сказать, что ему за удовольствие с старухой сидеть?
И княгиня, наклонившись к папа, начала ему рассказывать что-то с большим одушевлением. Окончив рассказ, которого я
не слыхал, она тотчас засмеялась и, вопросительно глядя в лицо папа,
сказала...
— Да, это прекрасно, моя милая, —
сказала бабушка, свертывая мои стихи и укладывая их под коробочку, как будто
не считая после этого княгиню достойною слышать такое произведение, — это очень хорошо, только
скажите мне, пожалуйста, каких после этого вы можете требовать деликатных чувств от ваших детей?
Он прочел все, что было написано во Франции замечательного по части философии и красноречия в XVIII веке, основательно знал все лучшие произведения французской литературы, так что мог и любил часто цитировать места из Расина, Корнеля, Боало, Мольера, Монтеня, Фенелона; имел блестящие познания в мифологии и с пользой изучал, во французских переводах, древние памятники эпической поэзии, имел достаточные познания в истории, почерпнутые им из Сегюра; но
не имел никакого понятия ни о математике, дальше арифметики, ни о физике, ни о современной литературе: он мог в разговоре прилично умолчать или
сказать несколько общих фраз о Гете, Шиллере и Байроне, но никогда
не читал их.
Я
не мог наглядеться на князя: уважение, которое ему все оказывали, большие эполеты, особенная радость, которую изъявила бабушка, увидев его, и то, что он один, по-видимому,
не боялся ее, обращался с ней совершенно свободно и даже имел смелость называть ее ma cousine, внушили мне к нему уважение, равное, если
не большее, тому, которое я чувствовал к бабушке. Когда ему показали мои стихи, он подозвал меня к себе и
сказал...
— Я вам
скажу, как истинному другу, — прервала его бабушка с грустным выражением, — мне кажется, что все это отговорки, для того только, чтобы ему жить здесь одному, шляться по клубам, по обедам и бог знает что делать; а она ничего
не подозревает.
— Eh, ma bonne amie, [Э, мой добрый друг (фр.).] —
сказал князь с упреком, — я вижу, вы нисколько
не стали благоразумнее — вечно сокрушаетесь и плачете о воображаемом горе. Ну, как вам
не совестно? Я его давно знаю, и знаю за внимательного, доброго и прекрасного мужа и главное — за благороднейшего человека, un parfait honnête homme. [вполне порядочного человека (фр.).]
Я
не только
не смел поцеловать его, чего мне иногда очень хотелось, взять его за руку,
сказать, как я рад его видеть, но
не смел даже называть его Сережа, а непременно Сергей: так уж было заведено у нас.
— Вот тебе! вот тебе!.. Бросим его, коли он шуток
не понимает… Пойдемте вниз, —
сказал Сережа, неестественно засмеявшись.
— Надеюсь, ты
не будешь скучать у меня, мой дружок, —
сказала бабушка, приподняв ее личико за подбородок, — прошу же веселиться и танцевать как можно больше. Вот уж и есть одна дама и два кавалера, — прибавила она, обращаясь к г-же Валахиной и дотрагиваясь до меня рукою.
Когда молодой князь подошел к ней, она
сказала ему несколько слов, называя его вы, и взглянула на него с выражением такого пренебрежения, что, если бы я был на его месте, я растерялся бы совершенно; но Этьен был, как видно, мальчик
не такого сложения: он
не только
не обратил никакого внимания на прием бабушки, но даже и на всю ее особу, а раскланялся всему обществу, если
не ловко, то совершенно развязно.
Сонечка занимала все мое внимание: я помню, что, когда Володя, Этьен и я разговаривали в зале на таком месте, с которого видна была Сонечка и она могла видеть и слышать нас, я говорил с удовольствием; когда мне случалось
сказать, по моим понятиям, смешное или молодецкое словцо, я произносил его громче и оглядывался на дверь в гостиную; когда же мы перешли на другое место, с которого нас нельзя было ни слышать, ни видеть из гостиной, я молчал и
не находил больше никакого удовольствия в разговоре.
— Вот если бы здесь была Наталья Савишна: у нее, верно бы, нашлись и перчатки. Вниз идти нельзя в таком виде, потому что если меня спросят, отчего я
не танцую, что мне
сказать? и здесь оставаться тоже нельзя, потому, что меня непременно хватятся. Что мне делать? — говорил я, размахивая руками.
— Володя, —
сказал я ему, показывая руку с двумя просунутыми в грязную перчатку пальцами, голосом, выражавшим положение, близкое к отчаянию, — Володя, ты и
не подумал об этом!
— О чем? —
сказал он с нетерпением. — А! о перчатках, — прибавил он совершенно равнодушно, заметив мою руку, — и точно нет; надо спросить у бабушки… что она
скажет? — и, нимало
не задумавшись, побежал вниз.
[Вы постоянно живете в Москве? (фр.)] —
сказал я ей и после утвердительного ответа продолжал: — Et moi, je n’ai en-core jamais fréquenté la capitale», [А я еще никогда
не посещал столицы (фр.).] — рассчитывая в особенности на эффект слова «fréquentеr». [посещать (фр.).]
Когда кадриль кончилась, Сонечка
сказала мне «merci» с таким милым выражением, как будто я действительно заслужил ее благодарность. Я был в восторге,
не помнил себя от радости и сам
не мог узнать себя: откуда взялись у меня смелость, уверенность и даже дерзость? «Нет вещи, которая бы могла меня сконфузить! — думал я, беззаботно разгуливая по зале, — я готов на все!»
Хотя мне в эту минуту больше хотелось спрятаться с головой под кресло бабушки, чем выходить из-за него, как было отказаться? — я встал,
сказал «rose» [роза (фр.).] и робко взглянул на Сонечку.
Не успел я опомниться, как чья-то рука в белой перчатке очутилась в моей, и княжна с приятнейшей улыбкой пустилась вперед, нисколько
не подозревая того, что я решительно
не знал, что делать с своими ногами.
— Il ne fallait pas danser, si vous ne savez pas! [
Не нужно было танцевать, если
не умеешь! (фр.)] —
сказал сердитый голос папа над моим ухом, и, слегка оттолкнув меня, он взял руку моей дамы, прошел с ней тур по-старинному, при громком одобрении зрителей, и привел ее на место. Мазурка тотчас же кончилась.
—
Не правда ли, что нынче очень весело? —
сказал я тихим, дрожащим голосом и прибавил шагу, испугавшись
не столько того, что
сказал, сколько того, что намерен был
сказать.
— Особенно после ужина… Но если бы вы знали, как мне жалко (я хотел
сказать грустно, но
не посмел), что вы скоро уедете и мы больше
не увидимся.
— Отчего ж
не увидимся? —
сказала она, пристально всматриваясь в кончики своих башмачков и проводя пальчиком по решетчатым ширмам, мимо которых мы проходили, — каждый вторник и пятницу мы с мамашей ездим на Тверской. Вы разве
не ходите гулять?
Гросфатер кончился, а я
не успел
сказать ни одной фразы с ты, хотя
не переставал придумывать такие, в которых местоимение это повторялось бы несколько раз.
Не правда ли, что прелесть?.. такая прелесть, что
скажи она мне: «Николаша! выпрыгни в окно или бросься в огонь», ну, вот, клянусь! —
сказал я, — сейчас прыгну, и с радостью.
— Вот дурак! —
сказал он, улыбаясь, и потом, помолчав немного: — Я так совсем
не так, как ты: я думаю, что, если бы можно было, я сначала хотел бы сидеть с ней рядом и разговаривать…
— Ты ничего
не понимаешь, — презрительно
сказал Володя.
— Нет, я понимаю, а вот ты
не понимаешь и говоришь глупости, —
сказал я сквозь слезы.
Только я вышла посмотреть, что питье
не несут, — прихожу, а уж она, моя сердечная, все вокруг себя раскидала и все манит к себе вашего папеньку; тот нагнется к ней, а уж сил, видно, недостает
сказать, что хотелось: только откроет губки и опять начнет охать: «Боже мой!