Неточные совпадения
«Батюшка, ты
и больше
и резвее собак, да
еще и рога у тебя огромные на защиту; отчего же ты так боишься собак?»
Барин сказал: «Поднимется, да ниже, а другой раз поднимется
еще ниже
и станет, какие ты колеса не прилаживай. Все равно, как если на салазках с большой горы съедешь — на маленькую поднимешься, а с маленькой назад на большую никак не поднимешься».
Орлята засвистали
и запищали
еще жалобнее.
«Стойте, ребята! Подождем топиться; вот лягушачье житье, видно,
еще хуже нашего: они
и нас боятся».
Так мы их кормили весь день
и очень на них радовались. На другое утро, когда мы посмотрели в коробок, мы увидали, что самый маленький воробушек лежит мертвый, а лапки его запутались в хлопчатую бумагу. Мы его выкинули
и вынули всю хлопчатую бумагу, чтобы другой в ней не запутался,
и положили в коробок травы
и моху. Но к вечеру
еще два воробья растопырили свои перышки
и раскрыли рты, закрыли глаза
и тоже померли.
Одному мужику захотелось есть. Он купил калач
и съел; ему все
еще хотелось есть. Он купил другой калач
и съел; ему все
еще хотелось есть. Он купил третий калач
и съел,
и ему все
еще хотелось есть. Потом он купил баранок
и, когда съел одну, стал сыт. Тогда мужик ударил себя по голове
и сказал...
Свяжут крест из двух лучин
и кругом креста обвяжут
еще четыре лучины. На все наклеят бумаги. К одному концу привяжут мочальный хвост, а к другому привяжут длинную бечевку,
и выйдет змей. Потом возьмут змей, разбегутся на ветер
и пустят. Ветер подхватит змей, занесет его высоко в небо.
И змей подрагивает,
и гудит,
и рвется,
и поворачивается,
и развевается мочальным хвостом.
Вазуза весной раньше ломает лед
и проходит, а Волга позднее. Но когда обе реки сходятся, в Волге уже 30 саженей ширины, а Вазуза
еще узкая
и маленькая речка. Волга проходит через всю Россию на три тысячи сто шестьдесят верст
и впадает в Хвалынское (Каспийское) море.
И ширины в ней в полую воду бывает до двенадцати верст.
«В вас, петухах, нет благодарности; видна холопская порода. Вы, только когда голодны, идете к хозяевам. То ли дело мы, дикая птица: в нас
и силы много,
и летать мы можем быстрее всех; а мы не бегаем от людей, а сами
еще ходим к ним на руку, когда нас кличут. Мы помним, что они кормят нас».
После старшего сел другой брат,
и он ездил долго
и тоже хлыстом разогнал Воронка
и проскакал из-под горы. Он
еще хотел ездить, но третий брат просил, чтобы он поскорее пустил его. Третий брат проехал
и на гумно,
и вокруг сада, да
еще и по деревне,
и шибко проскакал из-под горы к конюшне. Когда он подъехал к нам, Воронок сопел, а шея
и лопатки потемнели у него от пота.
Тогда старший сказал: «
И пословица говорит: искать большого счастия — малое потерять; да
еще: не сули журавля в небе, а дай синицу в руки».
— Назад! назад! вернитесь! акула! — закричал артиллерист. Но ребята не слыхали его, плыли дальше, смеялись
и кричали
еще веселее
и громче прежнего.
Матросы спустили лодку, бросились в нее
и, сгибая весла, понеслись что было силы к мальчикам; но они были
еще далеко от них, когда акула уже была не дальше 20-ти шагов.
Если натопить жарко баню
и налить воду на кирпичи, вода вся уйдет паром,
и будет сухо. Поддай
еще — вода опять разойдется. Если баня горяча, летучей воды разойдется в воздухе ушат. Ушат воды будет стоять в горячем воздухе бани,
и его не будет видно. Воздух бани впитает в себя весь ушат. Но если станешь
еще поддавать, то воздух уже напитается
и не станет больше принимать воды, а лишняя вода потечет каплями. Один ушат будет держаться, а лишняя вода вытечет.
Прошло лет 20-ть. Строгоновы-купцы
еще сильнее разбогатели,
и мало им стало той земли на 140 верст. Захотели они
еще более земли. Верст за 100 от них были высокие горы Уральские,
и за этими горами, прослышали они, есть прекраснейшая земля,
и земле той конца нет. Владел этой землей сибирский князек Кучум. Кучум в прежнее время покорился царю русскому, а потом стал бунтовать
и грозил разорить Строгоновские городки.
Вот Строгоновы, как получили от царя письмо, послали приказчиков
еще собирать народ к себе.
И больше велели подговаривать казаков с Волги
и с Дону. А в то время по Волге, по Дону казаков много ходило. Соберутся шайками по 200, 300, 600 человек, выберут атамана
и плавают на стругах, перехватывают суда, грабят, а на зиму становятся городком на берегу.
Проплыли пять дней,
и пришли места
еще веселее: луга, леса, озера.
Ермак
и говорит: «Ну, слушай, ребята! Вот как делать. Они
еще нас всех не видали. Разобьемтесь мы на три кучки. Одни в середину прямо на них пойдут, а другие две кучки в обход зайдут справа
и слева. Вот как станут средние подходить, они подумают, что мы все тут, — выскочат. А тогда с боков
и ударим. Так-то, ребята. А этих перебьем, уж бояться некого. Царями сами будем».
Ермак поверил их клятве
и отпустил с Иваном Кольцом 40 человек. Как пришли эти сорок человек, татары бросились на них
и побили; казаков
еще меньше стало.
Около чайного стола Обломов увидал живущую у них престарелую тетку, восьмидесяти лет, беспрерывно ворчавшую на свою девчонку, которая, тряся от старости головой, прислуживала ей, стоя за ее стулом. Там и три пожилые девушки, дальние родственницы отца его, и немного помешанный деверь его матери, и помещик семи душ, Чекменев, гостивший у них,
и еще какие-то старушки и старички.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где
еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум,
еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана // Да с ним
еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Бывало, он
еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, //
И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Всего, что знал
еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада //
И труд,
и мука,
и отрада, // Что занимало целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой век блестящий
и мятежный // В Молдавии, в глуши степей, // Вдали Италии своей.