Неточные совпадения
Да
еще, когда бричка подъехала к гостинице, встретился молодой человек в белых канифасовых панталонах, весьма узких
и коротких, во фраке с покушеньями на моду, из-под которого видна была манишка, застегнутая тульскою булавкою с бронзовым пистолетом.
Наружный фасад гостиницы отвечал ее внутренности: она была очень длинна, в два этажа; нижний не был выщекатурен
и оставался в темно-красных кирпичиках,
еще более потемневших от лихих погодных перемен
и грязноватых уже самих по себе; верхний был выкрашен вечною желтою краскою; внизу были лавочки с хомутами, веревками
и баранками.
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма
и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а
еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест
и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали
и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все то же, что
и везде; только
и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.
Впрочем, приезжий делал не всё пустые вопросы; он с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, — словом, не пропустил ни одного значительного чиновника; но
еще с большею точностию, если даже не с участием, расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ крестьян, как далеко живет от города, какого даже характера
и как часто приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края: не было ли каких болезней в их губернии — повальных горячек, убийственных каких-либо лихорадок, оспы
и тому подобного,
и все так обстоятельно
и с такою точностию, которая показывала более, чем одно простое любопытство.
Когда половой все
еще разбирал по складам записку, сам Павел Иванович Чичиков отправился посмотреть город, которым был, как казалось, удовлетворен, ибо нашел, что город никак не уступал другим губернским городам: сильно била в глаза желтая краска на каменных домах
и скромно темнела серая на деревянных.
Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе, если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору, он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу, с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее, с узелком в руке,
и,
еще раз окинувши все глазами, как бы с тем, чтобы хорошо припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою.
И потом
еще долго сидел в бричке, придумывая, кому бы
еще отдать визит, да уж больше в городе не нашлось чиновников.
Полицеймейстеру сказал что-то очень лестное насчет городских будочников; а в разговорах с вице-губернатором
и председателем палаты, которые были
еще только статские советники, сказал даже ошибкою два раза: «ваше превосходительство», что очень им понравилось.
Помещик Манилов,
еще вовсе человек не пожилой, имевший глаза сладкие, как сахар,
и щуривший их всякий раз, когда смеялся, был от него без памяти.
Кроме страсти к чтению, он имел
еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты: спать не раздеваясь, так, как есть, в том же сюртуке,
и носить всегда с собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся несколько жилым покоем, так что достаточно было ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле комнате, да перетащить туда шинель
и пожитки,
и уже казалось, что в этой комнате лет десять жили люди.
Надворные советники, может быть,
и познакомятся с ним, но те, которые подобрались уже к чинам генеральским, те, бог весть, может быть, даже бросят один из тех презрительных взглядов, которые бросаются гордо человеком на все, что ни пресмыкается у ног его, или, что
еще хуже, может быть, пройдут убийственным для автора невниманием.
Итак, отдавши нужные приказания
еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным дням, — а в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости
и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой
и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под руку то с одной, то с другой стороны трактирным слугою,
и сел в бричку.
Проехавши две версты, встретили поворот на проселочную дорогу, но уже
и две,
и три,
и четыре версты, кажется, сделали, а каменного дома в два этажа все
еще не было видно.
Когда приказчик говорил: «Хорошо бы, барин, то
и то сделать», — «Да, недурно», — отвечал он обыкновенно, куря трубку, которую курить сделал привычку, когда
еще служил в армии, где считался скромнейшим, деликатнейшим
и образованнейшим офицером.
В доме его чего-нибудь вечно недоставало: в гостиной стояла прекрасная мебель, обтянутая щегольской шелковой материей, которая, верно, стоила весьма недешево; но на два кресла ее недостало,
и кресла стояли обтянуты просто рогожею; впрочем, хозяин в продолжение нескольких лет всякий раз предостерегал своего гостя словами: «Не садитесь на эти кресла, они
еще не готовы».
Несмотря на то что минуло более восьми лет их супружеству, из них все
еще каждый приносил другому или кусочек яблочка, или конфетку, или орешек
и говорил трогательно-нежным голосом, выражавшим совершенную любовь: «Разинь, душенька, свой ротик, я тебе положу этот кусочек».
— Здесь он
еще что-то хотел выразить, но, заметивши, что несколько зарапортовался, ковырнул только рукою в воздухе
и продолжал: — Тогда, конечно, деревня
и уединение имели бы очень много приятностей.
Тут они
еще несколько времени поспорили о том, кому первому войти,
и наконец Чичиков вошел боком в столовую.
В столовой уже стояли два мальчика, сыновья Манилова, которые были в тех летах, когда сажают уже детей за стол, но
еще на высоких стульях. При них стоял учитель, поклонившийся вежливо
и с улыбкою. Хозяйка села за свою суповую чашку; гость был посажен между хозяином
и хозяйкою, слуга завязал детям на шею салфетки.
— О, вы
еще не знаете его, — отвечал Манилов, — у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазенки
и забегают; побежит за ней следом
и тотчас обратит внимание. Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс, — продолжал он, снова обратясь к нему, — хочешь быть посланником?
— Да, признаюсь, я сам так думал, — подхватил Манилов, — именно, очень многие умирали! — Тут он оборотился к Чичикову
и прибавил
еще: — Точно, очень многие.
Этот вопрос, казалось, затруднил гостя, в лице его показалось какое-то напряженное выражение, от которого он даже покраснел, — напряжение что-то выразить, не совсем покорное словам.
И в самом деле, Манилов наконец услышал такие странные
и необыкновенные вещи, каких
еще никогда не слыхали человеческие уши.
— О! помилуйте, ничуть. Я не насчет того говорю, чтобы имел какое-нибудь, то есть, критическое предосуждение о вас. Но позвольте доложить, не будет ли это предприятие или, чтоб
еще более, так сказать, выразиться, негоция, [Негоция — коммерческая сделка.] — так не будет ли эта негоция несоответствующею гражданским постановлениям
и дальнейшим видам России?
Манилов долго стоял на крыльце, провожая глазами удалявшуюся бричку,
и когда она уже совершенно стала не видна, он все
еще стоял, куря трубку.
— Бог приберег от такой беды, пожар бы
еще хуже; сам сгорел, отец мой. Внутри у него как-то загорелось, чересчур выпил, только синий огонек пошел от него, весь истлел, истлел
и почернел, как уголь, а такой был преискусный кузнец!
и теперь мне выехать не на чем: некому лошадей подковать.
— Да кто же говорит, что они живые? Потому-то
и в убыток вам, что мертвые: вы за них платите, а теперь я вас избавлю от хлопот
и платежа. Понимаете? Да не только избавлю, да
еще сверх того дам вам пятнадцать рублей. Ну, теперь ясно?
— Ох, отец мой,
и не говори об этом! — подхватила помещица. —
Еще третью неделю взнесла больше полутораста. Да заседателя подмаслила.
Старуха задумалась. Она видела, что дело, точно, как будто выгодно, да только уж слишком новое
и небывалое; а потому начала сильно побаиваться, чтобы как-нибудь не надул ее этот покупщик; приехал же бог знает откуда, да
еще и в ночное время.
— Право, отец мой, никогда
еще не случалось продавать мне покойников. Живых-то я уступила, вот
и третьего года протопопу двух девок, по сту рублей каждую,
и очень благодарил, такие вышли славные работницы: сами салфетки ткут.
— Куда ж
еще вы их хотели пристроить? Да, впрочем, ведь кости
и могилы — все вам остается, перевод только на бумаге. Ну, так что же? Как же? отвечайте, по крайней мере.
— Ох, не припоминай его, бог с ним! — вскрикнула она, вся побледнев. —
Еще третьего дня всю ночь мне снился окаянный. Вздумала было на ночь загадать на картах после молитвы, да, видно, в наказание-то Бог
и наслал его. Такой гадкий привиделся; а рога-то длиннее бычачьих.
Нужно его задобрить: теста со вчерашнего вечера
еще осталось, так пойти сказать Фетинье, чтоб спекла блинов; хорошо бы также загнуть пирог пресный с яйцом, у меня его славно загибают, да
и времени берет немного».
Чичиков подвинулся к пресному пирогу с яйцом
и, съевши тут же с небольшим половину, похвалил его.
И в самом деле, пирог сам по себе был вкусен, а после всей возни
и проделок со старухой показался
еще вкуснее.
В ответ на это Чичиков свернул три блина вместе
и, обмакнувши их в растопленное масло, отправил в рот, а губы
и руки вытер салфеткой. Повторивши это раза три, он попросил хозяйку приказать заложить его бричку. Настасья Петровна тут же послала Фетинью, приказавши в то же время принести
еще горячих блинов.
— Да у меня-то их хорошо пекут, — сказала хозяйка, — да вот беда: урожай плох, мука уж такая неавантажная… Да что же, батюшка, вы так спешите? — проговорила она, увидя, что Чичиков взял в руки картуз, — ведь
и бричка
еще не заложена.
— Вот видишь, отец мой,
и бричка твоя
еще не готова, — сказала хозяйка, когда они вышли на крыльцо.
Но зачем же среди недумающих, веселых, беспечных минут сама собою вдруг пронесется иная чудная струя:
еще смех не успел совершенно сбежать с лица, а уже стал другим среди тех же людей,
и уже другим светом осветилось лицо…
Издали тащилась
еще колясчонка, пустая, влекомая какой-то длинношерстной четверней с изорванными хомутами
и веревочной упряжью.
Белокурый тотчас же отправился по лестнице наверх, между тем как черномазый
еще оставался
и щупал что-то в бричке, разговаривая тут же со слугою
и махая в то же время ехавшей за ними коляске.
В фортунку [Фортунка — игра с помощью вертящегося кружка (фортунки).] крутнул: выиграл две банки помады, фарфоровую чашку
и гитару; потом опять поставил один раз
и прокрутил, канальство,
еще сверх шесть целковых.
— Право, дело, да
еще и нужное.
— Врешь, врешь,
и не воображал чесать; я думаю, дурак,
еще своих напустил. Вот посмотри-ка, Чичиков, посмотри, какие уши, на-ка пощупай рукою.
«А что ж, — подумал про себя Чичиков, — заеду я в самом деле к Ноздреву. Чем же он хуже других, такой же человек, да
еще и проигрался. Горазд он, как видно, на все, стало быть, у него даром можно кое-что выпросить».
Еще не успеешь открыть рта, как они уже готовы спорить
и, кажется, никогда не согласятся на то, что явно противуположно их образу мыслей, что никогда не назовут глупого умным
и что в особенности не согласятся плясать по чужой дудке; а кончится всегда тем, что в характере их окажется мягкость, что они согласятся именно на то, что отвергали, глупое назовут умным
и пойдут потом поплясывать как нельзя лучше под чужую дудку, — словом, начнут гладью, а кончат гадью.
Они называются разбитными малыми, слывут
еще в детстве
и в школе за хороших товарищей
и при всем том бывают весьма больно поколачиваемы.
Но здоровые
и полные щеки его так хорошо были сотворены
и вмещали в себе столько растительной силы, что бакенбарды скоро вырастали вновь,
еще даже лучше прежних.
— Как же, я
еще третьего дня купил,
и дорого, черт возьми, дал.
Уже Ноздрев давно перестал вертеть, но в шарманке была одна дудка очень бойкая, никак не хотевшая угомониться,
и долго
еще потом свистела она одна.
Зато Ноздрев налег на вина:
еще не подавали супа, он уже налил гостям по большому стакану портвейна
и по другому госотерна, потому что в губернских
и уездных городах не бывает простого сотерна.
Потом Ноздрев велел
еще принесть какую-то особенную бутылку, которая, по словам его, была
и бургоньон
и шампаньон вместе.