— Ну, вот таким манером, братец ты мой, узналось дело. Взяла матушка лепешку эту самую, «иду, — говорит, — к уряднику». Батюшка у меня старик правильный. «Погоди, — говорит, — старуха, бабенка — робенок вовсе, сама не знала, что делала, пожалеть надо. Она, може, опамятуется». Куды тебе,
не приняла слов никаких. «Пока мы ее держать будем, она, — говорит, — нас, как тараканов, изведет». Убралась, братец ты мой, к уряднику. Тот сейчас взбулгачился к нам… Сейчас понятых.
Неточные совпадения
Тетка, видя на ней модное платье, накидку и шляпу, с уважением
приняла ее и уже
не смела предлагать ей поступить в прачки, считая, что она теперь стала на высшую ступень жизни.
А между тем он несомненно признавал это свое превосходство и
принимал выказываемые ему знаки уважения как должное и оскорблялся, когда этого
не было.
Казалось, всё было сказано. Но председатель никак
не мог расстаться с своим правом говорить — так ему приятно было слушать внушительные интонации своего голоса — и нашел нужным еще сказать несколько слов о важности того права, которое дано присяжным, и о том, как они должны с вниманием и осторожностью пользоваться этим правом и
не злоупотреблять им, о том, что они
принимали присягу, что они — совесть общества, и что тайна совещательной комнаты должна быть священна, и т. д., и т. д.
— Прежде всего я буду вас просить, — сказал Нехлюдов, — о том, чтобы никто
не знал, что я
принимаю участие в этом деле.
Она восьмой год при гостях лежала, в кружевах и лентах, среди бархата, позолоты, слоновой кости, бронзы, лака и цветов и никуда
не ездила и
принимала, как она говорила, только «своих друзей», т. е. всё то, что, по ее мнению, чем-нибудь выделялось из толпы.
— Я про себя
не думаю. Я покойницей так облагодетельствована, что ничего
не желаю. Меня Лизанька зовет (это была ее замужняя племянница), я к ней и поеду, когда
не нужна буду. Только вы напрасно
принимаете это к сердцу, — со всеми это бывает.
— Господа! Пожалуйста, пожалуйста!
Не вынудьте меня
принять меры строгости, — говорил смотритель, повторяя несколько раз одно и то же. — Пожалуйста, да ну, пожалуйста! — говорил он слабо и нерешительно. — Что ж это? Уж давно пора. Ведь этак невозможно. Я последний раз говорю, — повторял он уныло, то закуривая, то туша свою мариландскую папироску.
— Что ж, мы с ним в законе, — сказала Федосья. — А ему зачем закон
принимать, коли
не жить?
Адвокат
принял Нехлюдова
не в очередь и тотчас разговорился о деле Меньшовых, которое он прочел, и был возмущен неосновательностью обвинения.
Они говорили о несправедливости власти, о страданиях несчастных, о бедности народа, но, в сущности, глаза их, смотревшие друг на друга под шумок разговора,
не переставая спрашивали: «можешь любить меня?», и отвечали: «могу», и половое чувство,
принимая самые неожиданные и радужные формы, влекло их друг к другу.
Не успел Нехлюдов назвать себя, как лицо женщины
приняло испуганное и радостное выражение.
— Я вчера, когда ушел от вас, хотел вернуться и покаяться, но
не знал, как он
примет, — сказал Нехлюдов. — Я нехорошо говорил с твоим мужем, и меня это мучало, — сказал он.
— Ты говоришь о моем намерении жениться на Катюше? Так видишь ли, я решил это сделать, но она определенно и твердо отказала мне, — сказал он, и голос его дрогнул, как дрожал всегда, когда он говорил об этом. — Она
не хочет моей жертвы и сама жертвует, для нее, в ее положении, очень многим, и я
не могу
принять этой жертвы, если это минутное. И вот я еду за ней и буду там, где она будет, и буду, сколько могу, помогать, облегчать ее участь.
Тоже
не может быть виноват и конвойный, которого обязанность состояла в том, чтобы счетом
принять там-то столько-то и там-то сдать столько же.
— Да, много интересного, — отвечал Нехлюдов, делая вид, что
не видит иронии, а
принимает это за любезность, и подошел к Крыльцову.
—…облегчить ее положение, — продолжал Симонсон. — Если она
не хочет
принять вашей помощи, пусть она
примет мою. Если бы она согласилась, я бы просил, чтобы меня сослали в ее место заключения. Четыре года —
не вечность. Я бы прожил подле нее и, может быть, облегчил бы ее участь… — опять он остановился от волненья.
Смотритель острога был очень высокий и толстый, величественный человек с усами и бакенбардами, загибающимися к углам рта. Он очень строго
принял Нехлюдова и прямо объявил, что посторонним лицам свиданья без разрешенья начальника он допустить
не может. На замечание Нехлюдова о том, что его пускали и в столицах, смотритель отвечал...
Неточные совпадения
Задумчивость, ее подруга // От самых колыбельных дней, // Теченье сельского досуга // Мечтами украшала ей. // Ее изнеженные пальцы //
Не знали игл; склонясь на пяльцы, // Узором шелковым она //
Не оживляла полотна. // Охоты властвовать
примета, // С послушной куклою дитя // Приготовляется шутя // К приличию, закону света, // И важно повторяет ей // Уроки маменьки своей.
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, //
Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я
не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; //
Примите исповедь мою: // Себя на суд вам отдаю.
И чье-нибудь он сердце тронет; // И, сохраненная судьбой, // Быть может, в Лете
не потонет // Строфа, слагаемая мной; // Быть может (лестная надежда!), // Укажет будущий невежда // На мой прославленный портрет // И молвит: то-то был поэт! //
Прими ж мои благодаренья, // Поклонник мирных аонид, // О ты, чья память сохранит // Мои летучие творенья, // Чья благосклонная рука // Потреплет лавры старика!
Она его
не замечает, // Как он ни бейся, хоть умри. // Свободно дома
принимает, // В гостях с ним молвит слова три, // Порой одним поклоном встретит, // Порою вовсе
не заметит; // Кокетства в ней ни капли нет — // Его
не терпит высший свет. // Бледнеть Онегин начинает: // Ей иль
не видно, иль
не жаль; // Онегин сохнет, и едва ль // Уж
не чахоткою страдает. // Все шлют Онегина к врачам, // Те хором шлют его к водам.
— Зачем же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о нем? // За то ль, что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, // Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, // Что ум, любя простор, теснит, // Что слишком часто разговоры //
Принять мы рады за дела, // Что глупость ветрена и зла, // Что важным людям важны вздоры, // И что посредственность одна // Нам по плечу и
не странна?