Неточные совпадения
«
И такая удивительная случайность!
Ведь надо же, чтобы это дело пришлось именно на мою сессию, чтобы я, нигде не встречая ее 10 лет, встретил ее здесь, на скамье подсудимых!
И чем всё это кончится? Поскорей, ах, поскорей бы!»
— Да
ведь оно так
и выходит, — разъяснил старшина, — без умысла ограбления,
и имущества не похищала. Стало быть,
и не виновна.
—
Ведь видите ли, Масловой предстояло одно из двух, — очевидно желая быть как можно приятнее
и учтивее с Нехлюдовым, сказал председатель, расправив бакенбарды сверх воротника пальто,
и, взяв его слегка под локоть
и направляя к выходной двери, он продолжал: — вы
ведь тоже идете?
«
Ведь я любил ее, истинно любил хорошей, чистой любовью в эту ночь, любил ее еще прежде, да еще как любил тогда, когда я в первый раз жил у тетушек
и писал свое сочинение!»
И он вспомнил себя таким, каким он был тогда.
«
Ведь уже пробовал совершенствоваться
и быть лучше,
и ничего не вышло, — говорил в душе его голос искусителя, — так что же пробовать еще раз?
— Не трогаю я вас, вы
и оставьте меня.
Ведь я не трогаю, — повторила она несколько раз, потом совсем замолчала. Оживилась она немного только тогда, когда Картинкина
и Бочкову увели,
и сторож принес ей три рубля денег.
—
Ведь я знаю, всё это — вино; вот я завтра скажу смотрителю, он вас проберет. Я слышу — пахнет, — говорила надзирательница. — Смотрите, уберите всё, а то плохо будет, — разбирать вас некогда. По местам
и молчать.
Ведь очевидно, что мальчик этот не какой-то особенный злодей, а самый обыкновенный — это видят все — человек,
и что стал он тем, что есть, только потому, что находился в таких условиях, которые порождают таких людей.
И потому, кажется, ясно, что, для того чтобы не было таких мальчиков, нужно постараться уничтожить те условия, при которых образуются такие несчастные существа.
А
ведь стоило только найтись человеку, — думал Нехлюдов, глядя на болезненное, запуганное лицо мальчика, — который пожалел бы его, когда его еще от нужды отдавали из деревни в город,
и помочь этой нужде; или даже когда он уж был в городе
и после 12 часов работы на фабрике шел с увлекшими его старшими товарищами в трактир, если бы тогда нашелся человек, который сказал бы: «не ходи, Ваня, нехорошо», — мальчик не пошел бы, не заболтался
и ничего бы не сделал дурного.
—
Ведь был ребенок? — спросил он
и почувствовал, как лицо его покраснело.
«
Ведь это мертвая женщина», думал он, глядя на это когда-то милое, теперь оскверненное пухлое лицо с блестящим нехорошим блеском черных косящих глаз, следящих за смотрителем
и его рукою с зажатой бумажкой.
И на него нашла минута колебания.
Ведь и мы тоже, как какой-то писатель говорит, оставляем кусочек мяса в чернильнице.
— Господа! Пожалуйста, пожалуйста! Не вынудьте меня принять меры строгости, — говорил смотритель, повторяя несколько раз одно
и то же. — Пожалуйста, да ну, пожалуйста! — говорил он слабо
и нерешительно. — Что ж это? Уж давно пора.
Ведь этак невозможно. Я последний раз говорю, — повторял он уныло, то закуривая, то туша свою мариландскую папироску.
— Видеться можно, — сказал он, — только, пожалуйста, насчет денег, как я просил вас… А что насчет перевода ее в больницу, как писал его превосходительство, так это можно,
и врач согласен. Только она сама не хочет, говорит: «очень мне нужно за паршивцами горшки выносить…»
Ведь это, князь, такой народ, — прибавил он.
—
И не отменят — всё равно. Я не за это, так за другое того стою… — сказала она,
и он видел, какое большое усилие она сделала, чтобы удержать слезы. — Ну что же, видели Меньшова? — спросила она вдруг, чтобы скрыть свое волнение. — Правда
ведь, что они не виноваты?
Дело молодое, тоже чай-кофей пили, ну
и попутал нечистый,
ведь он силен тоже.
— Да
ведь только забежала, — говорил другой голос. — Отдай, говорю. А то что же мучаешь
и скотину
и ребят без молока.
— А я вам доложу, князь, — сказал приказчик, когда они вернулись домой, — что вы с ними не столкуетесь; народ упрямый. А как только он на сходке — он уперся,
и не сдвинешь его. Потому, всего боится.
Ведь эти самые мужики, хотя бы тот седой или черноватый, что не соглашался, — мужики умные. Когда придет в контору, посадишь его чай пить, — улыбаясь, говорил приказчик, — разговоришься — ума палата, министр, — всё обсудит как должно. А на сходке совсем другой человек, заладит одно…
— Да дела, братец. Дела по опеке. Я опекун
ведь. Управляю делами Саманова. Знаешь, богача. Он рамоли. А 54 тысячи десятин земли, — сказал он с какой-то особенной гордостью, точно он сам сделал все эти десятины. — Запущены дела были ужасно. Земля вся была по крестьянам. Они ничего не платили, недоимки было больше 80-ти тысяч. Я в один год всё переменил
и дал опеке на 70 процентов больше. А? — спросил он с гордостью.
— Да
ведь народ бедствует. Вот я сейчас из деревни приехал. Разве это надо, чтоб мужики работали из последних сил
и не ели досыта, а чтобы мы жили в страшной роскоши, — говорил Нехлюдов, невольно добродушием тетушки вовлекаемый в желание высказать ей всё, что он думал.
— Так я оставлю en blanc [пробел] что тебе нужно о стриженой, а она уж велит своему мужу.
И он сделает. Ты не думай, что я злая. Они все препротивные, твои protégées, но je ne leur veux pas de mal. [я им зла не желаю.] Бог с ними! Ну, ступай. А вечером непременно будь дома. Услышишь Кизеветера.
И мы помолимся.
И если ты только не будешь противиться, ça vous fera beaucoup de bien. [это тебе принесет большую пользу.] Я
ведь знаю,
и Элен
и вы все очень отстали в этом. Так до свиданья.
Дело
ведь в том, что ему будет неловко, стыдно, неприятно у этой Mariette
и ее мужа, но зато может быть то, что несчастная, мучащаяся в одиночном заключении женщина будет выпущена
и перестанет страдать
и она
и ее родные.
— Каково? — сказал Нехлюдов адвокату. —
Ведь это ужасно. Женщина, которую они держат 7 месяцев в одиночном заключении, оказывается ни в чем не виновата,
и, чтобы ее выпустить, надо было сказать только слово.
— Ну, да это лучше не апрофондировать. Так я вас довезу, — сказал адвокат, когда они вышли на крыльцо,
и прекрасная извозчичья карета, взятая адвокатом, подъехала к крыльцу. — Вам
ведь к барону Воробьеву?
— Шустова? Шустова… Не помню всех по именам.
Ведь их так много, — сказал он, очевидно упрекая их за это переполнение. Он позвонил
и велел позвать письмоводителя.
— Да, но
ведь и теперь очевидно было, что решение нелепо, — сказал он.
— Вы думаете, что я не понимаю вас
и всего, что в вас происходит.
Ведь то, что вы сделали, всем известно. C’est le secret de polichinelle. [Это секрет полишинеля.]
И я восхищаюсь этим
и одобряю вас.
—
Ведь это какой народ, ваше сиятельство, — сказал швейцар, презрительно улыбаясь, — шашни завела с фершалом, старший доктор
и отправил.
Ведь он знает, что вор не он, а тот, который украл у него землю,
и что всякая restitution [возмещение] того, что у него украдено, есть его обязанность перед своей семьей.
— Послушайте, Дмитрий Иванович,
ведь это совершенное безумие! Разве возможно в наше время уничтожение собственности земли? Я знаю, это ваш давнишний dada. [конек.] Но позвольте мне сказать вам прямо… —
И Игнатий Никифорович побледнел,
и голос его задрожал: очевидно, этот вопрос близко трогал его. — Я бы советовал вам обдумать этот вопрос хорошенько, прежде чем приступить к практическому разрешению его.
—
Ведь они все против меня
и через своих медиумов мучают, терзают меня…
— А, вернулись! — сказал он
и расхохотался. Увидав мертвеца, он поморщился. — Опять, — сказал он. — Надоели,
ведь не мальчик я, правда? — вопросительно улыбаясь, обратился он к Нехлюдову.
Ведь все эти люда —
и Масленников,
и смотритель,
и конвойный, — все они, если бы не были губернаторами, смотрителями, офицерами, двадцать раз подумали бы о том, можно ли отправлять людей в такую жару
и такой кучей, двадцать раз дорогой остановились бы
и, увидав, что человек слабеет, задыхается, вывели бы его из толпы, свели бы его в тень, дали бы воды, дали бы отдохнуть
и, когда случилось несчастье, выказали бы сострадание.
— Ну,
и без этого обойдемся, — сказал офицер, поднося откупоренный графинчик к стакану Нехлюдова. — Позволите? Ну, как угодно. Живешь в этой Сибири, так человеку образованному рад-радешенек.
Ведь наша служба, сами знаете, самая печальная. А когда человек к другому привык, так
и тяжело.
Ведь про нашего брата такое понятие, что конвойный офицер — значит грубый человек, необразованный, а того не думают, что человек может быть совсем для другого рожден.
— Вы
ведь, верно, виделись с политическими, давали деньги,
и вас пускали? — сказал он улыбаясь.
— Что любить, не любить? Я уж это оставила,
и Владимир Иванович
ведь совсем особенный.
Ведь если мы посланы сюда, то по чьей-нибудь воле
и для чего-нибудь.