Неточные совпадения
Старая барышня сделала выговор и
за сливки и
за то, что пустили родившую женщину в скотную, и хотела уже уходить, как, увидав ребеночка, умилилась над
ним и вызвалась быть
его крестной матерью.
В третьем, четвертом часу усталое вставанье с грязной постели, зельтерская вода с перепоя, кофе, ленивое шлянье по комнатам в пенюарах, кофтах, халатах, смотренье из-за занавесок в окна, вялые перебранки друг с другом; потом обмывание, обмазывание, душение тела, волос, примериванье платьев, споры из-за
них с хозяйкой, рассматриванье себя в зеркало, подкрашивание лица, бровей, сладкая, жирная пища; потом одеванье в яркое шелковое обнажающее тело платье; потом выход в разукрашенную ярко-освещенную залу, приезд гостей, музыка, танцы, конфеты, вино, куренье и прелюбодеяния с молодыми, средними, полудетьми и разрушающимися стариками, холостыми, женатыми, купцами, приказчиками, армянами, евреями, татарами, богатыми, бедными, здоровыми, больными, пьяными, трезвыми, грубыми, нежными, военными, штатскими, студентами, гимназистами — всех возможных сословий, возрастов и характеров.
Нехлюдов слышал, что там был теперь какой-то офицер, ухаживавший
за нею, и это мучало
его ревностью и вместе с тем радовало надеждой на освобождение от томившей
его лжи.
Тотчас же найдя в ящике огромного стола, под отделом срочные,повестку, в которой значилось, что в суде надо было быть в одиннадцать, Нехлюдов сел писать княжне записку о том, что
он благодарит
за приглашение и постарается приехать к обеду. Но, написав одну записку,
он разорвал ее: было слишком интимно; написал другую — было холодно, почти оскорбительно.
Он опять разорвал и пожал в стене пуговку. В двери вошел в сером коленкоровом фартуке пожилой, мрачного вида, бритый с бакенбардами лакей.
В пользу женитьбы вообще было, во-первых, то, что женитьба, кроме приятностей домашнего очага, устраняя неправильность половой жизни, давала возможность нравственной жизни; во-вторых, и главное, то, что Нехлюдов надеялся, что семья, дети дадут смысл
его теперь бессодержательной жизни. Это было
за женитьбу вообще. Против же женитьбы вообще было, во-первых, общий всем немолодым холостякам страх
за лишение свободы и, во-вторых, бессознательный страх перед таинственным существом женщины.
Так что доводов было столько же
за, сколько и против; по крайней мере, по силе своей доводы эти были равны, и Нехлюдов, смеясь сам над собою, называл себя Буридановым ослом. И всё-таки оставался
им, не зная, к какой из двух вязанок обратиться.
Он рассказывал про тот удивительный оборот, который умел дать делу знаменитый адвокат и по которому одна из сторон, старая барыня, несмотря на то, что она была совершенно права, должна будет ни
за что заплатить большие деньги противной стороне.
Он откладывал дело о скопцах
за отсутствием совсем неважного и ненужного для дела свидетеля только потому, что дело это, слушаясь в суде, где состав присяжных был интеллигентный, могло кончиться оправданием. По уговору же с председателем дело это должно было перенестись на сессию уездного города, где будут больше крестьяне, и потому больше шансов обвинения.
Вслед
за старушкой из двери залы гражданского отделения, сияя пластроном широко раскрытого жилета и самодовольным лицом, быстро вышел тот самый знаменитый адвокат, который сделал так, что старушка с цветами осталась не при чем, а делец, давший
ему 10 тысяч рублей, получил больше 100 тысяч. Все глаза обратились на адвоката, и
он чувствовал это и всей наружностью своей как бы говорил: «не нужно никих выражений преданности», и быстро прошел мимо всех.
Они сами чувствовали это, и все трое, как бы смущенные своим величием, поспешно и скромно опуская глаза, сели на свои резные кресла
за покрытый зеленым сукном стол, на котором возвышался треугольный инструмент с орлом, стеклянные вазы, в которых бывают в буфетах конфеты, чернильница, перья, и лежала бумага чистая и прекрасная и вновь очиненные карандаши разных размеров.
Проходя на свое место, халат ее зацепился
за что-то, она старательно, не торопясь, выпростала
его и села.
Теперь
он не без удовольствия познакомился с знаменитым адвокатом, внушавшим
ему большое уважение тем, что
за одно только дело старушки с огромными цветами на шляпке
он получил десять тысяч рублей.
— Теперь повторяйте
за мной, — сказал
он и начал: — Обещаюсь и клянусь всемогущим Богом, пред святым
Его Евангелием и животворящим крестом Господним, что по делу, по которому… — говорил
он, делая перерыв после каждой фразы.
2) Весь день накануне и всю последнюю перед смертью ночь Смельков провел с проституткой Любкой (Екатериной Масловой) в доме терпимости и в гостинице «Мавритания», куда, по поручению Смелькова и в отсутствии
его, Екатерина Маслова приезжала из дома терпимости
за деньгами, кои достала из чемодана Смелькова, отомкнув
его данным ей Смельковым ключом, в присутствии коридорной прислуги гостиницы «Мавритании» Евфимии Бочковой и Симона Картинкина.
— Когда же Евфимии Бочковой был предъявлен ее счет в банке на 1800 рублей серебром, — продолжал читать секретарь, — и спрошено: откуда у нее взялись такие деньги, она показала, что
они нажиты ею в продолжение двенадцати лет вместе с Симоном Картинкиным,
за которого она собиралась выйти замуж.
О деньгах же, вложенных Бочковою в банк,
он показал согласно с ней, что
они приобретены вместе с
ним двенадцатилетней службой в гостинице от господ, награждавших
его за услуги».
— Приехала домой, — продолжала Маслова, уже смелее глядя на одного председателя, — отдала хозяйке деньги и легла спать. Только заснула — наша девушка Берта будит меня. «Ступай, твой купец опять приехал». Я не хотела выходить, но мадам велела. Тут
он, — она опять с явным ужасом выговорила это слово:
он, —
он всё поил наших девушек, потом хотел послать еще
за вином, а деньги у
него все вышли. Хозяйка
ему не поверила. Тогда
он меня послал к себе в номер. И сказал, где деньги и сколько взять. Я и поехала.
Вслед
за этим председатель записал что-то в бумагу и, выслушав сообщение, сделанное
ему шопотом членом налево, объявил на 10 минут перерыв заседания и поспешно встал и вышел из залы. Совещание между председателем и членом налево, высоким, бородатым, с большими добрыми глазами, было о том, что член этот почувствовал легкое расстройство желудка и желал сделать себе массаж и выпить капель. Об этом
он и сообщил председателю, и по
его просьбе был сделан перерыв.
Но в этот год сестра
его вышла замуж, а мать уехала на воды
за границу.
Иногда по утрам, напившись кофею,
он садился зa свое сочинение или
за чтение источников для сочинения, но очень часто, вместо чтения и писания, опять уходил из дома и бродил по полям и лесам.
Перед обедом
он засыпал где-нибудь в саду, потом
за обедом веселил и смешил тетушек своей веселостью, потом ездил верхом или катался на лодке и вечером опять читал или сидел с тетушками, раскладывая пасьянс.
Впереди была клумба кустов сирени,
за которую никто не бегал, но Катюша, оглянувшись на Нехлюдова, подала
ему знак головой, чтобы соединиться
за клумбой.
Он понял ее и побежал
за кусты.
Но тут,
за кустами, была незнакомая
ему канавка, заросшая крапивой;
он спотыкнулся в нее и, острекав руки крапивой и омочив
их уже павшей под вечер росой, упал, но тотчас же, смеясь над собой, справился и выбежал на чистое место.
— Прощай, Катюша, благодарю
за всё, — сказал
он через чепец Софьи Ивановны, садясь в пролетку.
Тогда не нужно было денег, и можно было не взять и третьей части того, что давала мать, можно было отказаться от имения отца и отдать
его крестьянам, — теперь же недоставало тех 1500 рублей в месяц, которые давала мать, и с ней бывали уже неприятные разговоры из-за денег.
Другого занятия не было, и самые высокопоставленные люди, молодые, старики, царь и
его приближенные не только одобряли это занятие, но хвалили, благодарили
за это.
В глубине души
он знал, что
ему надо ехать, и что не
за чем теперь оставаться у теток, знал, что ничего из этого не могло выйти хорошего, но было так радостно и приятно, что
он не говорил этого себе и оставался.
— Сейчас иду, — отвечал
он, берясь
за гребень, чтобы расчесать волосы.
И, сделав усилие над собой и помня то, как в этих случаях поступают вообще все люди в
его положении,
он обнял Катюшу
за талию.
Он догнал ее еще раз, опять обнял и поцеловал в шею. Этот поцелуй был совсем уже не такой, как те первых два поцелуя: один бессознательный
за кустом сирени и другой нынче утром в церкви. Этот был страшен, и она почувствовала это.
Засунув обе руки в чистую наволочку и держа
ими подушку
за углы, она оглянулась на
него и улыбнулась, но не веселой и радостной, как прежде, а испуганной, жалостной улыбкой.
Нехлюдов молча вышел.
Ему даже не было стыдно.
Он видел по выражению лица Матрены Павловны, что она осуждает
его, и права, осуждая
его, знал, что то, что
он делает, — дурно, но животное чувство, выпроставшееся из-за прежнего чувства хорошей любви к ней, овладело
им и царило одно, ничего другого не признавая.
Он знал теперь, что надо делать для удовлетворения чувства, и отыскивал средство сделать это.
Они стояли
за углом сеней на стаявшем сухом месте, и
он весь был полон мучительным, неудовлетворенным желанием.
Она вырвалась от
него и вернулась в девичью.
Он слышал, как захлопнулся крючок. Вслед
за этим всё затихло, красный глаз в окне исчез, остался один туман и возня на реке.
На другой день блестящий, веселый Шенбок заехал
за Нехлюдовым к тетушкам и совершенно прельстил
их своей элегантностью, любезностью, веселостью, щедростью и любовью к Дмитрию.
Он думал еще и о том, что, хотя и жалко уезжать теперь, не насладившись вполне любовью с нею, необходимость отъезда выгодна тем, что сразу разрывает отношения, которые трудно бы было поддерживать. Думал
он еще о том, что надо дать ей денег, не для нее, не потому, что ей эти деньги могут быть нужны, а потому, что так всегда делают, и
его бы считали нечестным человеком, если бы
он, воспользовавшись ею, не заплатил бы
за это.
Он и дал ей эти деньги, — столько, сколько считал приличным по своему и ее положению.
— Нет, возьми, — пробормотал
он и сунул ей конверт
за пазуху, и, точно как будто
он обжегся,
он, морщась и стоная, побежал в свою комнату.
Товарищ прокурора был от природы очень глуп, но сверх того имел несчастье окончить курс в гимназии с золотой медалью и в университете получить награду
за свое сочинение о сервитутах по римскому праву, и потому был в высшей степени самоуверен, доволен собой (чему еще способствовал
его успех у дам), и вследствие этого был глуп чрезвычайно.
В
его речи было всё самое последнее, что было тогда в ходу в
его круге и что принималось тогда и принимается еще и теперь
за последнее слово научной мудрости.
Смысл
его речи,
за исключением цветов красноречия, был тот, что Маслова загипнотизировала купца, вкравшись в
его доверие, и, приехав в номер с ключом
за деньгами, хотела сама всё взять себе, но, будучи поймана Симоном и Евфимьей, должна была поделиться с
ними. После же этого, чтобы скрыть следы своего преступления, приехала опять с купцом в гостиницу и там отравила
его.
И в
его представлении происходило то обычное явление, что давно не виденное лицо любимого человека, сначала поразив теми внешними переменами, которые произошли
за время отсутствия, понемногу делается совершенно таким же, каким
оно было
за много лет тому назад, исчезают все происшедшие перемены, и перед духовными очами выступает только то главное выражение исключительной, неповторяемой духовной личности.
А между тем в глубине своей души
он уже чувствовал всю жестокость, подлость, низость не только этого своего поступка, но всей своей праздной, развратной, жестокой и самодовольной жизни, и та страшная завеса, которая каким-то чудом всё это время, все эти 12 лет скрывала от
него и это
его преступление и всю
его последующую жизнь, уже колебалась, и
он урывками уже заглядывал
за нее.
— Да позвольте, господа, — сказал старшина, — сядемте
за стол и обсудимте. Пожалуйте, — сказал
он, садясь на председательское место.
По всему тому, что происходило на судебном следствии, и по тому, как знал Нехлюдов Маслову,
он был убежден, что она не виновна ни в похищении ни в отравлении, и сначала был и уверен, что все признают это; но когда
он увидал, что вследствие неловкой защиты купца, очевидно основанной на том, что Маслова физически нравилась
ему, чего
он и не скрывал, и вследствие отпора на этом именно основании старшины и, главное, вследствие усталости всех решение стало склоняться к обвинению,
он хотел возражать, но
ему страшно было говорить
за Маслову, —
ему казалось, что все сейчас узнают
его отношения к ней.
Нехлюдов посмотрел на подсудимых.
Они, те самые, чья судьба решилась, всё так же неподвижно сидели
за своей решеткой перед солдатами. Маслова улыбалась чему-то. И в душе Нехлюдова шевельнулось дурное чувство. Перед этим, предвидя ее оправдание и оставление в городе,
он был в нерешительности, как отнестись к ней; и отношение к ней было трудно. Каторга же и Сибирь сразу уничтожали возможность всякого отношения к ней: недобитая птица перестала бы трепаться в ягдташе и напоминать о себе.
— Ну вот и прекрасно. Садитесь, мы еще только
за рыбой, — с трудом и осторожно жуя вставными зубами, проговорил старик Корчагин, поднимая на Нехлюдова налитые кровью без видимых век глаза. — Степан, — обратился
он с полным ртом к толстому величественному буфетчику, указывая глазами на пустой прибор.
Хотя Нехлюдов хорошо знал и много paз и
за обедом видал старого Корчагина, нынче как-то особенно неприятно поразило
его это красное лицо с чувственными смакующими губами над заложенной
за жилет салфеткой и жирная шея, главное — вся эта упитанная генеральская фигура. Нехлюдов невольно вспомнил то, что знал о жестокости этого человека, который, Бог знает для чего, — так как
он был богат и знатен, и
ему не нужно было выслуживаться, — сек и даже вешал людей, когда был начальником края.
Комната княгини Софьи Васильевны была
за большою и маленькой гостиными. В большой гостиной Мисси, шедшая впереди Нехлюдова, решительно остановилась и, взявшись
за спинку золоченого стульчика, посмотрела на
него.
— Нет, как ни говорите, в
нем есть мистическое, а без мистического нет поэзии, — говорила она, одним черным глазом сердито следя
за движениями лакея, который опускал гардину.