Неточные совпадения
Потом хозяйка вызвала Маслову и сказала, что это писатель, у которого денег очень много и который ничего
не пожалеет,
если она ему понравится.
«Исполняя взятую на себя обязанность быть вашей памятью, — было написано на листе серой толстой бумаги с неровными краями острым, но разгонистым почерком, — напоминаю вам, что вы нынче, 28-го апреля, должны быть в суде присяжных и потому
не можете никак ехать с нами и Колосовым смотреть картины, как вы, с свойственным вам легкомыслием, вчера обещали; à moins que vous ne soyez disposé à payer à la cour d’assises les 300 roubles d’amende, que vous vous refusez pour votre cheval, [
если, впрочем, вы
не предполагаете уплатить в окружной суд штраф в 300 рублей, которые вы жалеете истратить на покупку лошади.] зa то, что
не явились во-время.
А между тем, кроме той обычной нерешительности перед женитьбой людей
не первой молодости и
не страстно влюбленных, у Нехлюдова была еще важная причина, по которой он,
если бы даже и решился,
не мог сейчас сделать предложения.
Вот это-то и было причиной, по которой Нехлюдов считал себя
не в праве,
если бы даже и хотел этого, сделать предложение Корчагиной.
Если бы она
не согласилась на разрыв, она давно бы написала или даже сама приехала, как она делала это прежде.
Если бы его спросили, почему он считает себя выше большинства людей, он
не мог бы ответить, так как вся его жизнь
не являла никаких особенных достоинств.
Жена сказала, что
если так, то и обеда
не будет, чтобы он и
не ждал обеда дома.
Теперь он загадал, что
если число шагов до кресла от двери кабинета будет делиться на три без остатка, то новый режим вылечит его от катара,
если же
не будет делиться, то нет.
Евфимья Бочкова показала, что она ничего
не знает о пропавших деньгах, и что она и в номер купца
не входила, а хозяйничала там одна Любка, и что
если что и похищено у купца, то совершила похищение Любка, когда она приезжала с купцовым ключом за деньгами.
—
Не я брала деньги, и
не я поила, я и в номере
не была.
Если бы я была, я бы ее вышвырнула.
Если бы Нехлюдов тогда ясно сознал бы свою любовь к Катюше и в особенности
если бы тогда его стали бы убеждать в том, что он никак
не может и
не должен соединить свою судьбу с такой девушкой, то очень легко могло бы случиться, что он, с своей прямолинейностью во всем, решил бы, что нет никаких причин
не жениться на девушке, кто бы она ни была,
если только он любит ее. Но тетушки
не говорили ему про свои опасения, и он так и уехал,
не сознав своей любви к этой девушке.
В особенности развращающе действует на военных такая жизнь потому, что
если невоенный человек ведет такую жизнь, он в глубине души
не может
не стыдиться такой жизни. Военные же люди считают, что это так должно быть, хвалятся, гордятся такою жизнью, особенно в военное время, как это было с Нехлюдовым, поступившим в военную службу после объявления войны Турции. «Мы готовы жертвовать жизнью на войне, и потому такая беззаботная, веселая жизнь
не только простительна, но и необходима для нас. Мы и ведем ее».
В том состоянии сумасшествия эгоизма, в котором он находился, Нехлюдов думал только о себе — о том, осудят ли его и насколько,
если узнают, о том, как он с ней поступил, a
не о том, что она испытывает и что с ней будет.
Он думал еще и о том, что, хотя и жалко уезжать теперь,
не насладившись вполне любовью с нею, необходимость отъезда выгодна тем, что сразу разрывает отношения, которые трудно бы было поддерживать. Думал он еще о том, что надо дать ей денег,
не для нее,
не потому, что ей эти деньги могут быть нужны, а потому, что так всегда делают, и его бы считали нечестным человеком,
если бы он, воспользовавшись ею,
не заплатил бы за это. Он и дал ей эти деньги, — столько, сколько считал приличным по своему и ее положению.
«Но что же делать? Всегда так. Так это было с Шенбоком и гувернанткой, про которую он рассказывал, так это было с дядей Гришей, так это было с отцом, когда он жил в деревне и у него родился от крестьянки тот незаконный сын Митенька, который и теперь еще жив. А
если все так делают, то, стало быть, так и надо». Так утешал он себя, но никак
не мог утешиться. Воспоминание это жгло его совесть.
После этого защитника опять встал товарищ прокурора и, защитив свое положение о наследственности против первого защитника тем, что
если Бочкова и дочь неизвестных родителей, то истинность учения наследственности этим нисколько
не инвалидируется, так как закон наследственности настолько установлен наукой, что мы
не только можем выводить преступление из наследственности, но и наследственность из преступления.
Несмотря на то, что ему самому хотелось поскорее отделаться, и швейцарка уже ждала его, он так привык к своему занятию, что, начавши говорить, никак уже
не мог остановиться, и потому подробно внушал присяжным, что
если они найдут подсудимых виновными, то имеют право признать их виновными,
если найдут их невиновными, то имеют право признать их невиновными;
если найдут их виновными в одном, но невиновными в другом, то могут признать их виновными в одном, но невиновными в другом.
Хотел он еще разъяснить им, что
если они на поставленный вопрос дадут ответ утвердительный, то этим ответом они признают всё то, что поставлено в вопросе, и что
если они
не признают всего, что поставлено в вопросе, то должны оговорить то, чего
не признают.
— Главное дело в том, что прислуга
не могла знать о деньгах,
если бы Маслова
не была с ними согласна, — сказал приказчик еврейского типа.
4)
Если подсудимая Евфимия Бочкова
не виновна по первому вопросу, то
не виновна ли она в том, что 17-го января 188* года в городе N, состоя в услужении при гостинице «Мавритания», тайно похитила из запертого чемодана постояльца той гостиницы купца Смелькова, находившегося в его номере, 2500 рублей денег, для чего отперла чемодан на месте принесенным и подобранным ею ключом?
— Она и опиумом могла лишить жизни, — сказал полковник, любивший вдаваться в отступления, и начал при этом случае рассказывать о том, что у его шурина жена отравилась опиумом и умерла бы,
если бы
не близость доктора и принятые во время меры. Полковник рассказывал так внушительно, самоуверенно и с таким достоинством, что ни у кого
не достало духа перебить его. Только приказчик, заразившись примером, решился перебить его, чтобы рассказать свою историю.
— Да просто
не виновата. По-моему, это случай применения 818 статьи. (818 статья гласит о том, что
если суд найдет обвинение несправедливым, то он может отменить решение присяжных.)
Добрый член
не сразу ответил, он взглянул на номер бумаги, которая лежала перед ним, и сложил цифры, —
не удалось на три. Он загадал, что
если делится, то он согласится, но, несмотря на то, что
не делилось, он по доброте своей согласился.
— Теперь,
если хотите, обратитесь к адвокату. Нужно найти повод к кассации. Это всегда можно найти. На Дворянскую, — отвечал он извозчику, — 30 копеек, никогда больше
не плачу.
Он извинился зa то, что опоздал, и хотел сесть на пустое место на конце стола между Мисси и Катериной Алексеевной, но старик Корчагин потребовал, чтобы он,
если уже
не пьет водки, то всё-таки закусил бы у стола, на котором были омары, икра, сыры, селедки.
— Ну, а что же ваша картина, она очень интересует меня, — прибавила она. —
Если бы
не моя немощь, уж я давно бы была у вас.
Слушая то Софью Васильевну, то Колосова, Нехлюдов видел, во-первых, что ни Софье Васильевне ни Колосову нет никакого дела ни до драмы ни друг до друга, а что
если они говорят, то только для удовлетворения физиологической потребности после еды пошевелить мускулами языка и горла; во-вторых, то, что Колосов, выпив водки, вина, ликера, был немного пьян,
не так пьян, как бывают пьяны редко пьющие мужики, но так, как бывают пьяны люди, сделавшие себе из вина привычку.
Если бы Мисси должна была объяснить, что она разумеет под словами: «после всего, что было», она
не могла бы ничего сказать определенного, а между тем она несомненно знала, что он
не только вызвал в ней надежду, но почти обещал ей. Всё это были
не определенные слова, но взгляды, улыбки, намеки, умолчания. Но она всё-таки считала его своим, и лишиться его было для нее очень тяжело.
Он чувствовал, что формально,
если можно так выразиться, он был прав перед нею: он ничего
не сказал ей такого, что бы связывало его,
не делал ей предложения, но по существу он чувствовал, что связал себя с нею, обещал ей, а между тем нынче он почувствовал всем существом своим, что
не может жениться на ней.
И он вспомнил, как за день до смерти она взяла его сильную белую руку своей костлявой чернеющей ручкой, посмотрела ему в глаза и сказала: «
Не суди меня, Митя,
если я
не то сделала», и на выцветших от страданий глазах выступили слезы.
И он вспомнил свое вчерашнее намерение всё сказать ее мужу, покаяться перед ним и выразить готовность на всякое удовлетворение. Но нынче утром это показалось ему
не так легко, как вчера. «И потом зачем делать несчастным человека,
если он
не знает?
Если он спросит, да, я скажу ему. Но нарочно итти говорить ему? Нет, это ненужно».
Так же трудно показалось нынче утром сказать всю правду Мисси. Опять нельзя было начинать говорить, — это было бы оскорбительно. Неизбежно должно было оставаться, как и во многих житейских отношениях, нечто подразумеваемое. Одно он решил нынче утром: он
не будет ездить к ним и скажет правду,
если спросят его.
— Очень благодарю вас, Аграфена Петровна, за все заботы обо мне, но мне теперь
не нужна такая большая квартира и вся прислуга.
Если же вы хотите помочь мне, то будьте так добры распорядиться вещами, убрать их покамест, как это делалось при мама. А Наташа приедет, она распорядится. (Наташа была сестра Нехлюдова.)
— Вы
не то думаете, Аграфена Петровна. Я за границу
не поеду;
если поеду, то совсем в другое место.
— Это ваша добрая воля, только вины вашей тут особенной нет. Со всеми бывает, и
если с рассудком, то всё это заглаживается и забывается, и живут, — сказала Аграфена Петровна строго и серьезно, — и вам это на свой счет брать
не к чему. Я и прежде слышала, что она сбилась с пути, так кто же этому виноват?
«
Если бы она только знала, кто я, то ни за что
не принимала бы меня.
Да нет,
если бы даже она и пошла теперь за меня, разве я мог бы быть
не то что счастлив, но спокоен, зная, что та тут в тюрьме и завтра, послезавтра пойдет с этапом на каторгу.
«Такое же опасное существо, как вчерашняя преступница, — думал Нехлюдов, слушая всё, что происходило перед ним. — Они опасные, а мы
не опасные?.. Я — распутник, блудник, обманщик, и все мы, все те, которые, зная меня таким, каков я есмь,
не только
не презирали, но уважали меня? Но
если бы даже и был этот мальчик самый опасный для общества человек из всех людей, находящихся в этой зале, то что же, по здравому смыслу, надо сделать, когда он попался?
А ведь стоило только найтись человеку, — думал Нехлюдов, глядя на болезненное, запуганное лицо мальчика, — который пожалел бы его, когда его еще от нужды отдавали из деревни в город, и помочь этой нужде; или даже когда он уж был в городе и после 12 часов работы на фабрике шел с увлекшими его старшими товарищами в трактир,
если бы тогда нашелся человек, который сказал бы: «
не ходи, Ваня, нехорошо», — мальчик
не пошел бы,
не заболтался и ничего бы
не сделал дурного.
— Так-с.
Если она приговорена только вчера, — сказал прокурор,
не обращая никакого внимания на заявление Нехлюдова о невинности Масловой, — то до объявления приговора в окончательной форме она должна всё-таки находиться в доме предварительного заключения. Свидания там разрешаются только в определенные дни. Туда вам и советую обратиться.
— Потому что я обманул ее и привел в то положение в котором она теперь.
Если бы она
не была тем, до чего я ее довел, она и
не подверглась бы такому обвинению.
Все жили только для себя, для своего удовольствия, и все слова о Боге и добре были обман.
Если же когда поднимались вопросы о том, зачем на свете всё устроено так дурно, что все делают друг другу зло и все страдают, надо было
не думать об этом. Станет скучно — покурила или выпила или, что лучше всего, полюбилась с мужчиной, и пройдет.
Кроме того, было прочтено дьячком несколько стихов из Деяний Апостолов таким странным, напряженным голосом, что ничего нельзя было понять, и священником очень внятно было прочтено место из Евангелия Марка, в котором сказано было, как Христос, воскресши, прежде чем улететь на небо и сесть по правую руку своего отца, явился сначала Марии Магдалине, из которой он изгнал семь бесов, и потом одиннадцати ученикам, и как велел им проповедывать Евангелие всей твари, причем объявил, что тот, кто
не поверит, погибнет, кто же поверит и будет креститься, будет спасен и, кроме того, будет изгонять бесов, будет излечивать людей от болезни наложением на них рук, будет говорить новыми языками, будет брать змей и,
если выпьет яд, то
не умрет, а останется здоровым.
Если бы
не было этой веры, им
не только труднее, но, пожалуй, и невозможно бы было все свои силы употреблять на то, чтобы мучать людей, как они это теперь делали с совершенно спокойной совестью.
Смотритель был такой доброй души человек, что он никак
не мог бы жить так,
если бы
не находил поддержки в этой вере.
— А я хочу вас попросить… денег,
если можете. Немного… десять рублей, больше
не надо, — вдруг сказала она.
—
Если прошение это
не выйдет, то подадим на Высочайшее имя. Сделаем всё, что можно.
Если бы он
не попытался загладить, искупить свой поступок, он никогда бы
не почувствовал всей преступности его; мало того, и она бы
не чувствовала всего зла, сделанного ей.
— Да так, вы сами виноваты, — слегка улыбаясь, сказал смотритель. — Князь,
не давайте вы ей прямо денег.
Если желаете, давайте мне. Всё будет принадлежать ей. А то вчера вы ей, верно, дали денег, она достала вина — никак
не искоренишь этого зла — и сегодня напилась совсем, так что даже буйная стала.
То чувство торжественности и радости обновления, которое он испытывал после суда и после первого свидания с Катюшей, прошло совершенно и заменилось после последнего свидания страхом, даже отвращением к ней. Он решил, что
не оставит ее,
не изменит своего решения жениться на ней,
если только она захочет этого; но это было ему тяжело и мучительно.