Неточные совпадения
Так жила она
до 16-ти лет. Когда же ей минуло 16 лет, к ее барышням приехал их племянник — студент, богатый князь, и Катюша, не смея ни ему ни даже себе признаться в
этом, влюбилась в него. Потом через два года
этот самый племянник заехал по дороге на войну к тетушкам, пробыл у них четыре дня и накануне своего отъезда соблазнил Катюшу и, сунув ей в последний день сторублевую бумажку, уехал. Через пять месяцев после его отъезда она узнала наверное, что она беременна.
В пользу же в частности женитьбы именно на Мисси (Корчагину звали Мария и, как во всех семьях известного круга, ей дали прозвище) — было, во-первых, то, что она была породиста и во всем, от одежды
до манеры говорить, ходить, смеяться, выделялась от простых людей не чем-нибудь исключительным, а «порядочностью», — он не знал другого выражения
этого свойства и ценил
это свойство очень высоко; во-вторых, еще то, что она выше всех других людей ценила его, стало быть, по его понятиям, понимала его.
И потому ему хотелось начать и кончить раньше заседание нынешнего дня с тем, чтобы
до шести успеть посетить
эту рыженькую Клару Васильевну, с которой у него прошлым летом на даче завязался роман.
— Ну, хорошо, отравление, так отравление, — сказал председатель, сообразив, что
это такое дело, которое можно кончить
до 4-х часов, а потом уехать. — А Матвея Никитича нет?
Судебный пристав
этот был честный человек, университетского образования, но не мог нигде удержаться на месте, потому что пил запоем. Три месяца тому назад одна графиня, покровительница его жены, устроила ему
это место, и он
до сих пор держался на нем и радовался
этому.
Подозрение
это нашло себе подтверждение на предварительном следствии, коим установлено: 1) что Смельков незадолго
до смерти получил из банка 3800 рублей серебром.
Жизнь его в
этот год в деревне у тетушек шла так: он вставал очень рано, иногда в 3 часа, и
до солнца шел купаться в реку под горой, иногда еще в утреннем тумане, и возвращался, когда еще роса лежала на траве и цветах.
Но когда к
этому развращению вообще военной службы, с своей честью мундира, знамени, своим разрешением насилия и убийства, присоединяется еще и развращение богатства и близости общения с царской фамилией, как
это происходит в среде избранных гвардейских полков, в которых служат только богатые и знатные офицеры, то
это развращение доходит у людей, подпавших ему,
до состояния полного сумасшествия эгоизма.
Приехал он в конце марта, в Страстную пятницу, по самой распутице, под проливным дождем, так что приехал
до нитки промокший и озябший, но бодрый и возбужденный, каким он всегда чувствовал себя в
это время.
И в Нехлюдове не переставая в продолжение
этих двух дней
до Пасхи шла внутренняя, не сознаваемая им борьба.
В любви между мужчиной и женщиной бывает всегда одна минута, когда любовь
эта доходит
до своего зенита, когда нет в ней ничего сознательного, рассудочного и нет ничего чувственного.
В зале были новые лица — свидетели, и Нехлюдов заметил, что Маслова несколько раз взглядывала, как будто не могла оторвать взгляда от очень нарядной, в шелку и бархате, толстой женщины, которая, в высокой шляпе с большим бантом и с элегантным ридикюлем на голой
до локтя руке, сидела в первом ряду перед решеткой.
Это, как он потом узнал, была свидетельница, хозяйка того заведения, в котором жила Маслова.
Нынче же, удивительное дело, всё в
этом доме было противно ему — всё, начиная от швейцара, широкой лестницы, цветов, лакеев, убранства стола
до самой Мисси, которая нынче казалась ему непривлекательной и ненатуральной.
Ему показалось, что она неестественно сжала рот, чтобы удержать слезы. Ему стало совестно и больно, что он огорчил ее, но он знал, что малейшая слабость погубит его, т. е. свяжет. А он нынче боялся
этого больше всего, и он молча дошел с ней
до кабинета княгини.
С тех пор и
до нынешнего дня прошел длинный период без чистки, и потому никогда еще он не доходил
до такого загрязнения,
до такого разлада между тем, чего требовала его совесть, и той жизнью, которую он вел, и он ужаснулся, увидев
это расстояние.
Когда же он, больной и испорченный от нездоровой работы, пьянства, разврата, одурелый и шальной, как во сне, шлялся без цели по городу и сдуру залез в какой-то сарай и вытащил оттуда никому ненужные половики, мы все достаточные, богатые, образованные люди, не то что позаботились о том, чтобы уничтожить те причины, которые довели
этого мальчика
до его теперешнего положения, а хотим поправить дело тем, что будем казнить
этого мальчика.
Это была надоевшая рапсодия Листа, игранная прекрасно, но только
до одного места.
— Разумеется, mon cher, [дорогой мой,] я всё готов для тебя сделать, — дотрагиваясь обеими руками
до его колен, сказал Масленников, как бы желая смягчить свое величие, —
это можно, но, видишь ли, я калиф на час.
— Ах, ты об
этом? Нет, mon cher, решительно тебя не надо пускать, тебе
до всего дело. Пойдем, пойдем, Annette зовет нас, — сказал он, подхватывая его под руку и выказывая опять такое же возбуждение, как и после внимания важного лица, но только теперь уже не радостное, а тревожное.
— Дурак! — не мог удержаться не сказать Нехлюдов, особенно за то, что в
этом слове «товарищ» он чувствовал, что Масленников снисходил
до него, т. е., несмотря на то, что исполнял самую нравственно-грязную и постыдную должность, считал себя очень важным человеком и думал если не польстить, то показать, что он всё-таки не слишком гордится своим величием, называя себя его товарищем.
Земля же, которая так необходима ему, что люди мрут от отсутствия ее, обрабатывается
этими же доведенными
до крайней нужды людьми для того, чтобы хлеб с нее продавался за границу и владельцы земли могли бы покупать себе шляпы, трости, коляски, бронзы и т.п.
Денежные же милостыни, которые раздавал здесь Нехлюдов, были вызваны тем, что он здесь в первый раз узнал ту степень бедности и суровости жизни,
до которой дошли крестьяне, и, пораженный
этой бедностью, хотя и знал, что
это неразумно, не мог не давать тех денег, которых у него теперь собралось в особенности много, так как он получил их и за проданный еще в прошлом году лес в Кузминском и еще задатки за продажу инвентаря.
Всё
это так неприятно своим очевидным безумием, которого он когда-то был участником, показалось Нехлюдову после впечатлений деревенской нужды, что он решил переехать на другой же день в гостиницу, предоставив Аграфене Петровне убирать вещи, как она
это считала нужным,
до приезда сестры, которая распорядится окончательно всем тем, что было в доме.
— А тем же. От 8 вечера и
до 4 утра.
Это каждый день.
Со времени своего последнего посещения Масленникова, в особенности после своей поездки в деревню, Нехлюдов не то что решил, но всем существом почувствовал отвращение к той своей среде, в которой он жил
до сих пор, к той среде, где так старательно скрыты были страдания, несомые миллионами людей для обеспечения удобств и удовольствий малого числа, что люди
этой среды не видят, не могут видеть
этих страданий и потому жестокости и преступности своей жизни.
— Так я оставлю en blanc [пробел] что тебе нужно о стриженой, а она уж велит своему мужу. И он сделает. Ты не думай, что я злая. Они все препротивные, твои protégées, но je ne leur veux pas de mal. [я им зла не желаю.] Бог с ними! Ну, ступай. А вечером непременно будь дома. Услышишь Кизеветера. И мы помолимся. И если ты только не будешь противиться, ça vous fera beaucoup de bien. [
это тебе принесет большую пользу.] Я ведь знаю, и Элен и вы все очень отстали в
этом. Так
до свиданья.
Главные качества графа Ивана Михайловича, посредством которых он достиг
этого, состояли в том, что он, во-первых, умел понимать смысл написанных бумаг и законов, и хотя и нескладно, но умел составлять удобопонятные бумаги и писать их без орфографических ошибок; во-вторых, был чрезвычайно представителен и, где нужно было, мог являть вид не только гордости, но неприступности и величия, а где нужно было, мог быть подобострастен
до страстности и подлости; в-третьих, в том, что у него не было никаких общих принципов или правил, ни лично нравственных ни государственных, и что он поэтому со всеми мог быть согласен, когда
это нужно было, и, когда
это нужно было, мог быть со всеми несогласен.
В то же время, как пришел денщик, блюдечко, остановившись раз на «п», другой раз на «о» и потом, дойдя
до «с», остановилось на
этой букве и стало дергаться туда и сюда.
— Да я-то не знала. Думаю — я выдала. Хожу, хожу от стены
до стены, не могу не думать. Думаю: выдала. Лягу, закроюсь и слышу — шепчет кто-то мне на ухо: выдала, выдала Митина, Митина выдала. Знаю, что
это галлюцинация, и не могу не слушать. Хочу заснуть — не могу, хочу не думать — тоже не могу. Вот
это было ужасно! — говорила Лидия, всё более и более волнуясь, наматывая на палец прядь волос и опять разматывая ее и всё оглядываясь.
А
этому мешала и баба, торговавшая без патента, и вор, шляющийся по городу, и Лидия с прокламациями, и сектанты, разрушающие суеверия, и Гуркевич с конституцией. И потому Нехлюдову казалось совершенно ясно, что все
эти чиновники, начиная от мужа его тетки, сенаторов и Топорова,
до всех тех маленьких, чистых и корректных господ, которые сидели за столами в министерствах, — нисколько не смущались тем, что страдали невинные, а были озабочены только тем, как бы устранить всех опасных.
Четвертое дело
это состояло в разрешении вопроса о том, что такое, зачем и откуда взялось
это удивительное учреждение, называемое уголовным судом, результатом которого был тот острог, с жителями которого он отчасти ознакомился, и все те места заключения, от Петропавловской крепости
до Сахалина, где томились сотни, тысячи жертв
этого удивительного для него уголовного закона.
Это были люди заброшенные, одуренные постоянным угнетением и соблазнами, как тот мальчик с половиками и сотни других людей, которых видел Нехлюдов в остроге и вне его, которых условия жизни как будто систематически доводят
до необходимости того поступка, который называется преступлением.
Из
этих людей особенно в
этом отношении поразил его рецидивист вор Охотин, незаконный сын проститутки, воспитанник ночлежного дома, очевидно
до 30 лет жизни никогда не встречавший людей более высокой нравственности, чем городовые, и смолоду попавший в шайку воров и вместе с тем одаренный необыкновенным даром комизма, которым он привлекал к себе людей.
Она любовалась
этой решительностью, узнавала в
этом его и себя, какими они были оба в те хорошие времена
до замужества, но вместе с тем ее брал ужас при мысли о том, что брат ее женится на такой ужасной женщине.
— Не могут
эти тюрьмы обеспечивать нашу безопасность, потому что люди
эти сидят там не вечно, и их выпускают. Напротив, в
этих учреждениях доводят
этих людей
до высшей степени порока и разврата, т. е. увеличивают опасность.
— Да,
это было бы жестоко, но целесообразно. То же, что теперь делается, и жестоко и не только не целесообразно, но
до такой степени глупо, что нельзя понять, как могут душевно здоровые люди участвовать в таком нелепом и жестоком деле, как уголовный суд.
Впечатление
это напомнило Нехлюдову опять вчерашний разговор с зятем и свое желание повидаться с ним и сестрой
до отъезда.
— Что ж
это, барин, правда, что двенадцать человек арестантов уморили
до смерти? — сказала грубым мужицким голосом старая суровая арестантка.
До отхода пассажирского поезда, с которым ехал Нехлюдов, оставалось два часа. Нехлюдов сначала думал в
этот промежуток съездить еще к сестре, но теперь, после впечатлений
этого утра, почувствовал себя
до такой степени взволнованным и разбитым, что, сев на диванчик первого класса, совершенно неожиданно почувствовал такую сонливость, что повернулся на бок, положил под щеку ладонь и тотчас же заснул.
Вагон, в котором было место Нехлюдова, был
до половины полон народом. Были тут прислуга, мастеровые, фабричные, мясники, евреи, приказчики, женщины, жены рабочих, был солдат, были две барыни: одна молодая, другая пожилая с браслетами на оголенной руке и строгого вида господин с кокардой на черной фуражке. Все
эти люди, уже успокоенные после размещения, сидели смирно, кто щелкая семечки, кто куря папиросы, кто ведя оживленные разговоры с соседями.
На всей
этой кучке, от толстой барыни
до кучера, поддерживавшего рукой полы длинного кафтана, лежала печать спокойной самоуверенности и избытка.
Нехлюдов, не желая встречаться с тем, чтоб опять прощаться, остановился, не доходя
до двери станции, ожидая прохождения всего шествия. Княгиня с сыном, Мисси, доктор и горничная проследовали вперед, старый же князь остановился позади с свояченицей, и Нехлюдов, не подходя близко, слышал только отрывочные французские фразы их разговора. Одна из
этих фраз, произнесенная князем, запала, как
это часто бывает, почему-то в память Нехлюдову, со всеми интонациями и звуками голоса.
Партия, с которой шла Маслова, прошла около пяти тысяч верст.
До Перми Маслова шла по железной дороге и на пароходе с уголовными, и только в
этом городе Нехлюдову удалось выхлопотать перемещение ее к политическим, как
это советовала ему Богодуховская, шедшая с
этой же партией.
Как ни ужасно бессмысленны были мучения, которым подвергались так называемые уголовные, всё-таки над ними производилось
до и после осуждения некоторое подобие законности; но в делах с политическими не было и
этого подобия, как
это видел Нехлюдов на Шустовой и потом на многих и многих из своих новых знакомых.
В соседней камере послышались голоса начальства. Всё зaтихло, и вслед за
этим вошел старшой с двумя конвойными.
Это была поверка. Старшой счел всех, указывая на каждого пальцем. Когда дошла очередь
до Нехлюдова, он добродушно-фамильярно сказал ему...
Всё
это были как будто нарочно выдуманные учреждения для произведения сгущенного
до последней степени такого разврата и порока, которого нельзя было достигнуть ни при каких других условиях, с тем чтобы потом распространить в самых широких размерах
эти сгущенные пороки и разврат среди всего народа.
Только при особенном культивировании порока, как оно производится в
этих учреждениях, можно было довести русского человека
до того состояния,
до которого он был доведен в бродягах, предвосхитивших новейшее учение Ницше и считающих всё возможным и ничто не запрещенным и распространяющих
это учение сначала между арестантами, а потом между всем народом.
Нехлюдов видел, что людоедство начинается не в тайге, а в министерствах, комитетах и департаментах и заключается только в тайге; что его зятю, например, да и всем тем судейским и чиновникам, начиная от пристава
до министра, не было никакого дела
до справедливости или блага народа, о которых они говорили, а что всем нужны были только те рубли, которые им платили за то, чтобы они делали всё то, из чего выходит
это развращение и страдание.
— Так я просил бы, если возможно, задержать
эту женщину здесь
до тех пор, как получится ответ на поданное прошение.
Расположение духа Нехлюдова было
до такой степени благодушное, что и
этот человек был нынче не неприятен ему.