Неточные совпадения
Нехлюдову
же было удивительно, как это он, этот дьячок, не понимает того,
что всё,
что здесь
да и везде на свете существует, существует только для Катюши, и
что пренебречь можно всем на свете, только не ею, потому
что она — центр всего.
—
Да, как
же, князь Нехлюдов? Очень приятно, мы уже встречались, — сказал председатель, пожимая руку и с удовольствием вспоминая, как хорошо и весело он танцовал — лучше всех молодых — в тот вечер, как встретился с Нехлюдовым. —
Чем могу служить?
— Ну,
что же, подрывали основы? — сказал Колосов, иронически употребляя выражение ретроградной газеты, восстававшей против суда присяжных. — Оправдали виноватых, обвинили невинных,
да?
— И пропади они пропадом, эти самые половики, они мне и вовсе не нужны. Кабы я знал,
что столько из-за них докуки будет, так не то
что искать, а приплатил бы к ним красненькую,
да и две бы отдал, только бы не таскали на допросы. Я на извозчиках рублей 5 проездил. А я
же нездоров. У меня и грыжа и ревматизмы.
Еще не успели за ним затворить дверь, как опять раздались всё те
же бойкие, веселые звуки, так не шедшие ни к месту, в котором они производились, ни к лицу жалкой девушки, так упорно заучивавшей их. На дворе Нехлюдов встретил молодого офицера с торчащими нафабренными усами и спросил его о помощнике смотрителя. Это был сам помощник. Он взял пропуск, посмотрел его и сказал,
что по пропуску в дом предварительного заключения он не решается пропустить сюда.
Да уж и поздно..
—
Да, я думаю,
что очень тяжелые, — сказал он. — Зачем
же вы исполняете эту обязанность?
—
Да, вот тебе и правый суд, ils n’en font point d’autres, [иного они не творят,] — сказал он для чего-то по-французски. — Я знаю, ты не согласен со мною, но
что же делать, c’est mon opinion bien arrêtée, [это мое твердое убеждение,] — прибавил он, высказывая мнение, которое он в разных видах в продолжение года читал в ретроградной, консервативной газете. — Я знаю, ты либерал.
Из всех выделился высокий благообразный крестьянин лет пятидесяти. Он разъяснил Нехлюдову,
что они все высланы и заключены в тюрьму за то,
что у них не было паспортов. Паспорта
же у них были, но только просрочены недели на две. Всякий год бывали так просрочены паспорта, и ничего не взыскивали, а нынче взяли
да вот второй месяц здесь держат, как преступников.
—
Да ведь эти-то не виноваты
же ни в
чем.
— Господа! Пожалуйста, пожалуйста! Не вынудьте меня принять меры строгости, — говорил смотритель, повторяя несколько раз одно и то
же. — Пожалуйста,
да ну, пожалуйста! — говорил он слабо и нерешительно. —
Что ж это? Уж давно пора. Ведь этак невозможно. Я последний раз говорю, — повторял он уныло, то закуривая, то туша свою мариландскую папироску.
— Ах,
да! Ну,
что же? Пойдем сюда.
—
Да ведь только забежала, — говорил другой голос. — Отдай, говорю. А то
что же мучаешь и скотину и ребят без молока.
—
Да нет
же. Вы поймите,
что земля не может быть предметом собственности отдельных лиц.
—
Да,
да, всё это правда, — отвечал Нехлюдов, —
что же рассказывать на улице!
—
Да, есть тут две. Так
что же вам угодно?
— В крепости? Ну, туда я могу дать тебе записку к барону Кригсмуту. C’est un très brave homme. [Это очень достойный человек.]
Да ты сам его знаешь. Он с твоим отцом товарищ. Il donne dans le spiritisme. [Он увлекается спиритизмом.] Ну,
да это ничего. Он добрый.
Что же тебе там надо?
—
Да, но этот успех огорчает меня. Стало быть,
что же там делается? Зачем
же они держали ее?
— Очень рад вас видеть, мы были старые знакомые и друзья с вашей матушкой. Видал вас мальчиком и офицером потом. Ну, садитесь, расскажите,
чем могу вам служить.
Да,
да, — говорил он, покачивая стриженой седой головой в то время, как Нехлюдов рассказывал историю Федосьи. — Говорите, говорите, я всё понял;
да,
да, это в самом деле трогательно.
Что же, вы подали прошение?
— Она? Ну,
да я не буду осуждать. Но она не понимает его.
Что же, неужели и он был за отказ? — спросила она с искренним сочувствием. — Это ужасно, как мне ее жалко! — прибавила она, вздыхая.
—
Да, кабы не вы, погибла бы совсем, — сказала тетка. — Спасибо вам. Видеть
же вас я хотела затем, чтобы попросить вас передать письмо Вере Ефремовне, — сказала она, доставая письмо из кармана. — Письмо не запечатано, можете прочесть его и разорвать или передать, —
что найдете более сообразным с вашими убеждениями, — сказала она. — В письме нет ничего компрометирующего.
—
Да, разумно сделать больно человеку, чтобы он вперед не делал того
же, за
что ему сделали больно, и вполне разумно вредному, опасному для общества члену отрубить голову.
—
Да, это было бы жестоко, но целесообразно. То
же,
что теперь делается, и жестоко и не только не целесообразно, но до такой степени глупо,
что нельзя понять, как могут душевно здоровые люди участвовать в таком нелепом и жестоком деле, как уголовный суд.
— Вот так-то, хороша-хороша,
да до поры до времени, а попади ей вожжа под хвост, она то сделает,
что и вздумать нельзя… Верно я говорю. Вы меня, барин, извините. Я выпил, ну,
что же теперь делать… — сказал фабричный и стал укладываться спать, положив голову на колени улыбающейся жены.
—
Да, мое старинное занятие, — сказала она и улыбнулась. — А грязь такая,
что подумать нельзя. Уж мы чистили, чистили.
Что же, плед высох? — обратилась она к Симопсону.
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. //
Да вот… какой
же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Всё тот
же ль он иль усмирился? // Иль корчит так
же чудака? // Скажите,
чем он возвратился? //
Что нам представит он пока? //
Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как вы
да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И
да и нет.
Но ей нельзя. Нельзя? Но
что же? //
Да Ольга слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! //
Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость ведает она, // Уж изменять научена! // Не в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов пара, // Две пули — больше ничего — // Вдруг разрешат судьбу его.
— Я тут еще беды не вижу. // «
Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! //
Да полно, милый, ради Бога. // Ну
что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский;
да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда
же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
