Неточные совпадения
— Ты никогда ничего не знаешь. Там, в корзине, посмотри! Или не завалилось ли за диван? Вот спинка-то у дивана до сих пор непочинена;
что б тебе призвать столяра
да починить? Ведь ты
же изломал. Ни о
чем не подумаешь!
— Из
чего же они бьются: из потехи,
что ли,
что вот кого-де ни возьмем, а верно и выйдет? А жизни-то и нет ни в
чем: нет понимания ее и сочувствия, нет того,
что там у вас называется гуманитетом. Одно самолюбие только. Изображают-то они воров, падших женщин, точно ловят их на улице
да отводят в тюрьму. В их рассказе слышны не «невидимые слезы», а один только видимый, грубый смех, злость…
—
Что за рано! Они просили в двенадцать часов; отобедаем пораньше, часа в два,
да и на гулянье. Едемте
же скорей! Велеть вам одеваться давать?
Точно ребенок: там недоглядит, тут не знает каких-нибудь пустяков, там опоздает и кончит тем,
что бросит дело на половине или примется за него с конца и так все изгадит,
что и поправить никак нельзя,
да еще он
же потом и браниться станет.
А мужики разошлись оттого,
что сам
же он, чай, содрал с них что-нибудь,
да и распустил, а исправнику и не думал жаловаться.
— Оставил он сыну наследства всего тысяч сорок. Кое-что он взял в приданое за женой, а остальные приобрел тем,
что учил детей
да управлял имением: хорошее жалованье получал. Видишь,
что отец не виноват.
Чем же теперь виноват сын?
— Ни шагу без этого! — сказал Илья Ильич. — Ну, хоть подними
же,
что уронил; а он еще стоит
да любуется!
«А может быть, еще Захар постарается так уладить,
что и вовсе не нужно будет переезжать, авось обойдутся: отложат до будущего лета или совсем отменят перестройку: ну, как-нибудь
да сделают! Нельзя
же в самом деле… переезжать!..»
— Так
что ж,
что шаталось? — отвечал Обломов. —
Да вот не развалилось
же, даром
что шестнадцать лет без поправки стоит. Славно тогда сделал Лука!.. Вот был плотник, так плотник… умер — царство ему небесное! Нынче избаловались: не сделают так.
— Ну, коли еще ругает, так это славный барин! — флегматически говорил все тот
же лакей. — Другой хуже, как не ругается: глядит, глядит,
да вдруг тебя за волосы поймает, а ты еще не смекнул, за
что!
— Ну, это
что? — говорил все тот
же лакей. — Коли ругается, так это слава Богу, дай Бог такому здоровья… А как все молчит; ты идешь мимо, а он глядит, глядит,
да и вцепится, вон как тот, у которого я жил. А ругается, так ничего…
— Вот, вот этак
же, ни дать ни взять, бывало, мой прежний барин, — начал опять тот
же лакей,
что все перебивал Захара, — ты, бывало, думаешь, как бы повеселиться, а он вдруг, словно угадает,
что ты думал, идет мимо,
да и ухватит вот этак, вот как Матвей Мосеич Андрюшку. А это
что, коли только ругается! Велика важность: «лысым чертом» выругает!
—
Да, сделай вам милость, а после сами
же будете гневаться,
что не разбудил…
— Что-нибудь
да должно
же занимать свет и общество, — сказал Штольц, — у всякого свои интересы. На то жизнь…
— Нет,
что из дворян делать мастеровых! — сухо перебил Обломов. —
Да и кроме детей, где
же вдвоем? Это только так говорится, с женой вдвоем, а в самом-то деле только женился, тут наползет к тебе каких-то баб в дом. Загляни в любое семейство: родственницы, не родственницы и не экономки; если не живут, так ходят каждый день кофе пить, обедать… Как
же прокормить с тремя стами душ такой пансион?
— Где
же идеал жизни, по-твоему?
Что ж не обломовщина? — без увлечения, робко спросил он. — Разве не все добиваются того
же, о
чем я мечтаю? Помилуй! — прибавил он смелее. —
Да цель всей вашей беготни, страстей, войн, торговли и политики разве не выделка покоя, не стремление к этому идеалу утраченного рая?
—
Да…
да… — говорил Обломов, беспокойно следя за каждым словом Штольца, — помню,
что я, точно… кажется… Как
же, — сказал он, вдруг вспомнив прошлое, — ведь мы, Андрей, сбирались сначала изъездить вдоль и поперек Европу, исходить Швейцарию пешком, обжечь ноги на Везувии, спуститься в Геркулан. С ума чуть не сошли! Сколько глупостей!..
Но гулять «с мсьё Обломовым», сидеть с ним в углу большой залы, на балконе…
что ж из этого? Ему за тридцать лет: не станет
же он говорить ей пустяков, давать каких-нибудь книг…
Да этого ничего никому и в голову не приходило.
—
Да неужели вы не чувствуете,
что во мне происходит? — начал он. — Знаете, мне даже трудно говорить. Вот здесь… дайте руку, что-то мешает, как будто лежит что-нибудь тяжелое, точно камень, как бывает в глубоком горе, а между тем, странно, и в горе и в счастье, в организме один и тот
же процесс: тяжело, почти больно дышать, хочется плакать! Если б я заплакал, мне бы так
же, как в горе, от слез стало бы легко…
— Я ничего не подозреваю; я сказала вам вчера,
что я чувствую, а
что будет через год — не знаю.
Да разве после одного счастья бывает другое, потом третье, такое
же? — спрашивала она, глядя на него во все глаза. — Говорите, вы опытнее меня.
А хитрость — как мышь: обежит вокруг, прячется…
Да и характер у Ольги не такой.
Что же это такое?
Что еще за новость?
— Как
же с тремястами душ женятся другие? — возразил Захар,
да и сам раскаялся, потому
что барин почти вскочил с кресла, так и припрыгнул на нем.
— Плачет, не спит этот ангел! — восклицал Обломов. — Господи! Зачем она любит меня? Зачем я люблю ее? Зачем мы встретились? Это все Андрей: он привил любовь, как оспу, нам обоим. И
что это за жизнь, всё волнения
да тревоги! Когда
же будет мирное счастье, покой?
— Можно, Иван Матвеевич: вот вам живое доказательство — я! Кто
же я?
Что я такое? Подите спросите у Захара, и он скажет вам: «Барин!»
Да, я барин и делать ничего не умею! Делайте вы, если знаете, и помогите, если можете, а за труд возьмите себе,
что хотите, — на то и наука!
— Ну,
что ж, он перепугается, повалится на постель,
да и будет ворочаться, как боров,
да вздыхать — вот и все, — сказал Тарантьев. — Какая
же выгода? Где магарыч?
На человека иногда нисходят редкие и краткие задумчивые мгновения, когда ему кажется,
что он переживает в другой раз когда-то и где-то прожитой момент. Во сне ли он видел происходящее перед ним явление, жил ли когда-нибудь прежде,
да забыл, но он видит: те
же лица сидят около него, какие сидели тогда, те
же слова были произнесены уже однажды: воображение бессильно перенести опять туда, память не воскрешает прошлого и наводит раздумье.
Что же стало с Обломовым? Где он? Где? На ближайшем кладбище под скромной урной покоится тело его между кустов, в затишье. Ветви сирени, посаженные дружеской рукой, дремлют над могилой,
да безмятежно пахнет полынь. Кажется, сам ангел тишины охраняет сон его.
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. //
Да вот… какой
же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Всё тот
же ль он иль усмирился? // Иль корчит так
же чудака? // Скажите,
чем он возвратился? //
Что нам представит он пока? //
Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как вы
да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И
да и нет.
Но ей нельзя. Нельзя? Но
что же? //
Да Ольга слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! //
Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость ведает она, // Уж изменять научена! // Не в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов пара, // Две пули — больше ничего — // Вдруг разрешат судьбу его.
— Я тут еще беды не вижу. // «
Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! //
Да полно, милый, ради Бога. // Ну
что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский;
да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда
же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.