Неточные совпадения
Вымыв душистым мылом руки, старательно вычистив щетками отпущенные ногти и обмыв у большого мраморного умывальника себе лицо и
толстую шею, он пошел еще
в третью комнату у спальни, где приготовлен был душ.
«Исполняя взятую на себя обязанность быть вашей памятью, — было написано на листе серой
толстой бумаги с неровными краями острым, но разгонистым почерком, — напоминаю вам, что вы нынче, 28-го апреля, должны быть
в суде присяжных и потому не можете никак ехать с нами и Колосовым смотреть картины, как вы, с свойственным вам легкомыслием, вчера обещали; à moins que vous ne soyez disposé à payer à la cour d’assises les 300 roubles d’amende, que vous vous refusez pour votre cheval, [если, впрочем, вы не предполагаете уплатить
в окружной суд штраф
в 300 рублей, которые вы жалеете истратить на покупку лошади.] зa то, что не явились во-время.
У указанной двери стояли два человека, дожидаясь: один был высокий,
толстый купец, добродушный человек, который, очевидно, выпил и закусил и был
в самом веселом расположении духа; другой был приказчик еврейского происхождения. Они разговаривали о цене шерсти, когда к ним подошел Нехлюдов и спросил, здесь ли комната присяжных.
Старушка была
толстая женщина
в нарядном платье и с огромными цветами на шляпке.
Она, выйдя из двери, остановилась
в коридоре и, разводя
толстыми, короткими руками, всё повторяла: «что ж это будет?
В зале были новые лица — свидетели, и Нехлюдов заметил, что Маслова несколько раз взглядывала, как будто не могла оторвать взгляда от очень нарядной,
в шелку и бархате,
толстой женщины, которая,
в высокой шляпе с большим бантом и с элегантным ридикюлем на голой до локтя руке, сидела
в первом ряду перед решеткой. Это, как он потом узнал, была свидетельница, хозяйка того заведения,
в котором жила Маслова.
На четырех страницах по 27 пунктам шло таким образом описание всех подробностей наружного осмотра страшного, огромного,
толстого и еще распухшего, разлагающегося трупа веселившегося
в городе купца.
Лицо у ней было красное,
в пятнах, с широко расставленными черными глазами и
толстыми короткими губами, не закрывавшими белые выпирающие зубы.
Нехлюдов слушал и вместе с тем оглядывал и низкую койку с соломенным тюфяком, и окно с
толстой железной решеткой, и грязные отсыревшие и замазанные стены, и жалкое лицо и фигуру несчастного, изуродованного мужика
в котах и халате, и ему всё становилось грустнее и грустнее; не хотелось верить, чтобы было правда то, что рассказывал этот добродушный человек, — так было ужасно думать, что могли люди ни за что, только за то, что его же обидели, схватить человека и, одев его
в арестантскую одежду, посадить
в это ужасное место.
— Mнe Мика говорил, что вы заняты
в тюрьмах. Я очень понимаю это, — говорила она Нехлюдову. — Мика (это был ее
толстый муж, Масленников) может иметь другие недостатки, но вы знаете, как он добр. Все эти несчастные заключенные — его дети. Он иначе не смотрят на них. Il est d’une bonté [Он так добр…]…
На другой день после посещения Масленникова Нехлюдов получил от него на
толстой глянцовитой с гербом и печатями бумаге письмо великолепным твердым почерком о том, что он написал о переводе Масловой
в больницу врачу, и что, по всей вероятности, желание его будет исполнено. Было подписано: «любящий тебя старший товарищ», и под подписью «Масленников» был сделан удивительно искусный, большой и твердый росчерк.
Вслед за этим мимо окна пробежала босая девушка
в вышитой рубахе с пушками на ушах, за девушкой пробежал мужик, стуча гвоздями
толстых сапогов по убитой тропинке.
Выйдя за ворота, Нехлюдов встретил на твердо убитой тропинке, по поросшему подорожником и клоповником выгону, быстро перебиравшую
толстыми босыми ногами крестьянскую девушку
в пестрой занавеске с пушками на ушах.
Шедшие за возами
в гору мужики, босые,
в измазанных навозной жижей портках и рубахах, оглядывались на высокого
толстого барина, который
в серой шляпе, блестевшей на солнце своей шелковой лентой, шел вверх по деревне, через шаг дотрагиваясь до земли глянцовитой коленчатой палкой с блестящим набалдашником.
—
Толстой там же написал: до лиц, имеющих влияние
в комиссии прошений.]
—
Толстой там же написал: которая состояла
в том, что
в деревне один грамотный крестьянин стал читать Евангелие и толковать его своим друзьям.
[Слова: то, что для того кончая: незаметных им самим жестокостей., исключенные
в корректуре цензурой, там же
Толстым заменены следующими словами: обращаться с просьбой к человеку, которого он не уважал.]
Сковородников, сидевший против Вольфа и всё время собиравший
толстыми пальцами бороду и усы
в рот, тотчас же, как только Бе перестал говорить, перестал жевать свою бороду и громким, скрипучим голосом сказал, что, несмотря на то, что председатель акционерного общества большой мерзавец, он бы стоял за кассирование приговора, если бы были законные основания, но так как таковых нет, он присоединяется к мнению Ивана Семеновича (Бе), сказал он, радуясь той шпильке, которую он этим подпустил Вольфу.
В то время, как Нехлюдов входил
в комнату, Mariette только что отпустила что-то такое смешное, и смешное неприличное — это Нехлюдов видел по характеру смеха, — что добродушная усатая графиня Катерина Ивановна, вся сотрясаясь
толстым своим телом, закатывалась от смеха, а Mariette с особенным mischievous [шаловливым] выражением, перекосив немножко улыбающийся рот и склонив на бок энергическое и веселое лицо, молча смотрела на свою собеседницу.
— Да что ж это, конца не будет! — говорил, затягиваясь папиросой, высокий
толстый, красный, с поднятыми плечами и короткими руками, не переставая куривший
в закрывавшие ему рот усы конвойный начальник. — Измучали совсем. Откуда вы их набрали столько? Много ли еще?
Все они — молодые, старые, худые,
толстые, бледные, красные, черные, усатые, бородатые, безбородые, русские, татары, евреи — выходили, звеня кандалами и бойко махая рукой, как будто собираясь итти куда-то далеко, но, пройдя шагов 10, останавливались и покорно размещались, по 4
в ряд, друг за другом.
Нехлюдов, еще не выходя из вагона, заметил на дворе станции несколько богатых экипажей, запряженных четвернями и тройками сытых, побрякивающих бубенцами лошадей; выйдя же на потемневшую от дождя мокрую платформу, он увидал перед первым классом кучку народа, среди которой выделялась высокая
толстая дама
в шляпе с дорогими перьями,
в ватерпруфе, и длинный молодой человек с тонкими ногами,
в велосипедном костюме, с огромной сытой собакой
в дорогом ошейнике.
Толстая же дама была сестра княгини,
в имение которой переезжали Корчагины.
Обсушившись на постоялом дворе, содержавшемся пожилой
толстой, с необычайной толщины белой шеей женщиной, вдовой, Нехлюдов
в чистой горнице, украшенной большим количеством икон и картин, напился чаю и поспешил на этапный двор к офицеру просить разрешения свидания.
— Здравствуйте, батюшка! Извините, что
в халате принимаю: всё лучше, чем совсем не принять, — сказал он, запахивая халатом свою
толстую, складками сморщенную сзади шею. — Я не совсем здоров и не выхожу. Как это вас занесло
в наше тридевятое царство?
Смотритель острога был очень высокий и
толстый, величественный человек с усами и бакенбардами, загибающимися к углам рта. Он очень строго принял Нехлюдова и прямо объявил, что посторонним лицам свиданья без разрешенья начальника он допустить не может. На замечание Нехлюдова о том, что его пускали и
в столицах, смотритель отвечал...
Это был пухлый человек с завитыми редкими волосами, нежными голубыми глазами, очень
толстый снизу и с холеными, белыми
в перстнях руками и с приятной улыбкой.
Неточные совпадения
Старый,
толстый Татарин, кучер Карениной,
в глянцовом кожане, с трудом удерживал прозябшего левого серого, взвивавшегося у подъезда. Лакей стоял, отворив дверцу. Швейцар стоял, держа наружную дверь. Анна Аркадьевна отцепляла маленькою быстрою рукой кружева рукава от крючка шубки и, нагнувши голову, слушала с восхищением, что говорил, провожая ее, Вронский.
― Ну, как же! Ну, князь Чеченский, известный. Ну, всё равно. Вот он всегда на бильярде играет. Он еще года три тому назад не был
в шлюпиках и храбрился. И сам других шлюпиками называл. Только приезжает он раз, а швейцар наш… ты знаешь, Василий? Ну, этот
толстый. Он бонмотист большой. Вот и спрашивает князь Чеченский у него: «ну что, Василий, кто да кто приехал? А шлюпики есть?» А он ему говорит: «вы третий». Да, брат, так-то!
Одно — вне ее присутствия, с доктором, курившим одну
толстую папироску за другою и тушившим их о край полной пепельницы, с Долли и с князем, где шла речь об обеде, о политике, о болезни Марьи Петровны и где Левин вдруг на минуту совершенно забывал, что происходило, и чувствовал себя точно проснувшимся, и другое настроение —
в ее присутствии, у ее изголовья, где сердце хотело разорваться и всё не разрывалось от сострадания, и он не переставая молился Богу.
— Отлично, отлично, — говорил он, закуривая
толстую папиросу после жаркого. — Я к тебе точно с парохода после шума и тряски на тихий берег вышел. Так ты говоришь, что самый элемент рабочего должен быть изучаем и руководить
в выборе приемов хозяйства. Я ведь
в этом профан; но мне кажется, что теория и приложение ее будет иметь влияние и на рабочего.
Про нее нельзя ничего сказать нового, — сказала
толстая, красная, без бровей и без шиньона, белокурая дама
в старом шелковом платье.