Неточные совпадения
И
вот, на основании
этого предписания, 28-го апреля в темный вонючий коридор женского отделения, в 8 часов утра, вошел старший надзиратель.
Вот это-то и было причиной, по которой Нехлюдов считал себя не в праве, если бы даже и хотел
этого, сделать предложение Корчагиной.
— Правую руку поднимите, а персты сложите так
вот, — сказал он медленно старческим голосом, поднимая пухлую руку с ямочками над каждым пальцем и складывая
эти пальцы в щепоть.
Но
вот теперь
эта удивительная случайность напомнила ему всё и требовала от него признания своей бессердечности, жестокости, подлости, давших ему возможность спокойно жить
эти десять лет с таким грехом на совести. Но он еще далек был от такого признания и теперь думал только о том, как бы сейчас не узналось всё, и она или ее защитник не рассказали всего и не осрамили бы его перед всеми.
—
Вот в
этом всё дело, — улыбаясь, сказал председатель, глядя на часы.
— И
вот я прошу вас взяться за
это.
— Ведь я знаю, всё
это — вино;
вот я завтра скажу смотрителю, он вас проберет. Я слышу — пахнет, — говорила надзирательница. — Смотрите, уберите всё, а то плохо будет, — разбирать вас некогда. По местам и молчать.
— Ну, так
вот вчера в суде
эту Катюшу судили, и я был присяжным.
— Да?
Вот как! — сказал прокурор. —
Это действительно очень исключительный случай. Вы, кажется, гласный красноперского земства? — спросил прокурор, как бы вспоминая, что он слышал прежде про
этого Нехлюдова, теперь заявлявшего такое странное решение.
Некоторое время в церкви было молчание, и слышались только сморкание, откашливание, крик младенцев и изредка звон цепей. Но
вот арестанты, стоявшие посередине, шарахнулись, нажались друг на друга, оставляя дорогу посередине, и по дороге
этой прошел смотритель и стал впереди всех, посередине церкви.
«В-третьих, в заключительном слове своем председатель, вопреки категорического требования 1 пункта 801 статьи Устава уголовного судопроизводства, не разъяснил присяжным заседателям, из каких юридических элементов слагается понятие о виновности и не сказал им, что они имеют право, признав доказанным факт дачи Масловою яду Смелькову, не вменить ей
это деяние в вину за отсутствием у нее умысла на убийство и таким образом признать ее виновною не в уголовном преступлении, а лишь в проступке — неосторожности, последствием коей, неожиданным для Масловой, была смерть купца»,
Это вот главное.
—
Вот кабы прежде адвокат бы хороший… — перебила она его. — А то
этот мой защитник дурачок совсем был. Всё мне комплименты говорил, — сказала она и засмеялась. — Кабы тогда знали, что я вам знакома, другое б было. А то что? Думают все — воровка.
— Что вы жениться хотите — не будет
этого никогда. Повешусь скорее!
Вот вам.
Теперь оказывалось, что
эта госпожа была политическая преступница, сидела в тюрьме, где, вероятно, узнала его историю, и
вот предлагала ему свои услуги.
—
Вот, Вера Ефремовна, поговори с ними, — сказала старуха-хозяйка, —
это самый князь. А я уйду.
— Да,
вот тебе и правый суд, ils n’en font point d’autres, [иного они не творят,] — сказал он для чего-то по-французски. — Я знаю, ты не согласен со мною, но что же делать, c’est mon opinion bien arrêtée, [
это мое твердое убеждение,] — прибавил он, высказывая мнение, которое он в разных видах в продолжение года читал в ретроградной, консервативной газете. — Я знаю, ты либерал.
— Что ж,
это можно, — сказал смотритель. — Ну, ты чего, — обратился он к девочке пяти или шести лет, пришедшей в комнату, и, поворотив голову так, чтобы не спускать глаз с Нехлюдова, направлявшейся к отцу. —
Вот и упадешь, — сказал смотритель, улыбаясь на то, как девочка, не глядя перед собой, зацепилась зa коврик и подбежала к отцу.
— Правда,
это по случаю, — сказал помощник смотрителя, — за бесписьменность взяли
этих людей, и надо было отослать их в их губернию, а там острог сгорел, и губернское правление отнеслось к нам, чтобы не посылать к ним.
Вот мы всех из других губерний разослали, а
этих держим.
— Эти-то, положим. Но только народ очень испорченный. Без строгости невозможно. Есть такие типы бедовые, тоже палец в рот не клади.
Вот вчера двоих вынуждены были наказать.
— Взяли и меня и
вот теперь высылают… — закончила она свою историю. — Но
это ничего. Я чувствую себя превосходно, самочувствие олимпийское, — сказала она и улыбнулась жалостною улыбкою.
—
Это дело прокурора, — с досадой перебил Масленников Нехлюдова. —
Вот ты говоришь: суд скорый и правый. Обязанность товарища прокурора — посещать острог и узнавать, законно ли содержатся заключенные. Они ничего не делают: играют в винт.
— Да, еще
вот что, — сказал Нехлюдов, не входя в гостиную и останавливаясь у двери. — Мне говорили, что вчера в тюрьме наказывали телесно людей. Правда ли
это?
— Ну, так
вот что, — сказала она. — Вы меня оставьте,
это я вам верно говорю. Не могу я. Вы
это совсем оставьте, — сказала она дрожащими губами и замолчала. —
Это верно. Лучше повешусь.
— Да так живем,
вот, как видишь. Изба завалиться хочет, того гляди убьет кого. А старик говорит — и
эта хороша.
Вот и живем — царствуем, — говорила бойкая старуха, нервно подергиваясь головой. —
Вот сейчас обедать соберу. Рабочий народ кормить стану.
— Я-то думаю: кто пришел? А
это сам барин, золотой ты мой, красавчик ненаглядный! — говорила старуха. — Куда зашел, не побрезговал. Ах ты, брильянтовый! Сюда садись, ваше сиятельство,
вот сюда на коник, — говорила она, вытирая коник занавеской. — А я думаю, какой чорт лезет, ан
это сам ваше сиятельство, барин хороший, благодетель, кормилец наш. Прости ты меня, старую дуру, — слепа стала.
Дело было в том, что мужики, как
это говорил приказчик, нарочно пускали своих телят и даже коров на барский луг. И
вот две коровы из дворов
этих баб были пойманы в лугу и загнаны. Приказчик требовал с баб по 30 копеек с коровы или два дня отработки. Бабы же утверждали, во-первых, что коровы их только зашли, во-вторых, что денег у них нет, и, в-третьих, хотя бы и за обещание отработки, требовали немедленного возвращения коров, стоявших с утра на варке без корма и жалобно мычавших.
— Так что
это не так просто, как кажется, — сказал Нехлюдов. — И об
этом не мы одни, а многие люди думают. И
вот есть один американец, Джордж, так он
вот как придумал. И я согласен с ним.
— Нет,
вот мне еще пишут сектанты, — сказал Нехлюдов, вынимая из кармана письмо сектантов. —
Это удивительное дело, если справедливо, чтò они пишут. Я нынче постараюсь увидать их и узнать, в чем дело.
—
Вот какие вопросы вы задаете! Ну-с,
это, батюшка, философия. Что ж, можно и об
этом потолковать.
Вот приезжайте в субботу. Встретите у меня ученых, литераторов, художников. Тогда и поговорим об общих вопросах, — сказал адвокат, с ироническим пафосом произнося слова: «общие вопросы». — С женой знакомы. Приезжайте.
—
Вот как! Где же
это дело об ней?
—
Вот бы твоя Магдалина послушала его; она бы обратилась, — сказала графиня. — А ты непременно будь дома вечером. Ты услышишь его.
Это удивительный человек.
— Да ведь народ бедствует.
Вот я сейчас из деревни приехал. Разве
это надо, чтоб мужики работали из последних сил и не ели досыта, а чтобы мы жили в страшной роскоши, — говорил Нехлюдов, невольно добродушием тетушки вовлекаемый в желание высказать ей всё, что он думал.
— А
вот записка об
этом от тетушки, — сказал Нехлюдов, подавая ей узенький конверт с большим вензелем. — Там вы всё увидите.
— А спасенье есть.
Вот оно, легкое, радостное. Спасенье
это — пролитая за нас кровь единственного сына Бога, отдавшего себя за нас на мучение. Его мучение, его кровь спасает нас. Братья и сестры, — опять со слезами в голосе заговорил он, — возблагодарим Бога, отдавшего единственного сына в искупление за род человеческий. Святая кровь его…
— Так вот-с, — сказал Топоров, запечатывая конверт, — объявите
это вашим клиентам, — прибавил он, поджимая губы в виде улыбки.
Так
вот в исследовании вопроса о том, зачем все
эти столь разнообразные люди были посажены в тюрьмы, а другие, точно такие же люди ходили на воле и даже судили
этих людей, и состояло четвертое дело, занимавшее в
это время Нехлюдова.
— А я
вот участвую в
этом, — бледнея, сказал Игнатий Никифорович.
— Вы говорите, не надо ли чего, — сказала Маслова, стараясь удержать губы от радостной улыбки, — нельзя ли
эту женщину оставить, а то мучается.
Вот бы сказали начальству.
— Ты говоришь о моем намерении жениться на Катюше? Так видишь ли, я решил
это сделать, но она определенно и твердо отказала мне, — сказал он, и голос его дрогнул, как дрожал всегда, когда он говорил об
этом. — Она не хочет моей жертвы и сама жертвует, для нее, в ее положении, очень многим, и я не могу принять
этой жертвы, если
это минутное. И
вот я еду за ней и буду там, где она будет, и буду, сколько могу, помогать, облегчать ее участь.
— Ну,
вот таким манером, братец ты мой, узналось дело. Взяла матушка лепешку
эту самую, «иду, — говорит, — к уряднику». Батюшка у меня старик правильный. «Погоди, — говорит, — старуха, бабенка — робенок вовсе, сама не знала, что делала, пожалеть надо. Она, може, опамятуется». Куды тебе, не приняла слов никаких. «Пока мы ее держать будем, она, — говорит, — нас, как тараканов, изведет». Убралась, братец ты мой, к уряднику. Тот сейчас взбулгачился к нам… Сейчас понятых.
«
Вот он, le vrai grand monde», думал Нехлюдов, вспоминая фразу, сказанную князем Корчагиным, и весь
этот праздный, роскошный мир Корчагиных с их ничтожными жалкими интересами.
И
вот теперь
этот человек, желая спасти земляка, зная, что он
этими словами рискует жизнью, всё-таки передал Нехлюдову арестантскую тайну, за что, — если бы только узнали, что он сделал
это, — непременно бы задушили его.
— Ты говоришь — звери. А
вот сейчас Нехлюдов рассказывал о таком поступке, — раздражительно сказал Крыльцов, и он рассказал про то, как Макар рискует жизнью, спасая земляка. — Это-то уже не зверство, а подвиг.
— Да, поэт, фантазер, такие люди не выдерживают одиночки, — сказал Новодворов. — Я
вот, когда попадал в одиночку, не позволял воображению работать, а самым систематическим образом распределял свое время. От
этого всегда и переносил хорошо.
— Нет,
это не люди, — те, которые могут делать то, что они делают… Нет,
вот, говорят, бомбы выдумали и баллоны. Да, подняться на баллоне и посыпать их, как клопов, бомбами, пока выведутся… Да. Потому что… — начал было он, но, весь красный, вдруг еще сильнее закашлялся, и кровь хлынула у него изо рта.
— Я сопутствовал партии арестантов, в которой есть лицо мне близкое, — сказал Нехлюдов, — и
вот приехал просить ваше превосходительство отчасти об
этом лице и еще об одном обстоятельстве.
Ну
вот,
этот вопрос кончен.
— Ну,
вот и прекрасно. Сюда, видите ли, приехал англичанин, путешественник. Он изучает ссылку и тюрьмы в Сибири. Так
вот он у нас будет обедать, и вы приезжайте. Обедаем в пять, и жена требует исполнительности. Я вам тогда и ответ дам и о том, как поступить с
этой женщиной, а также о больном. Может быть, и можно будет оставить кого-нибудь при нем.