Неточные совпадения
— Et vous disiez, que les dames russes ne valaient pas les dames françaises. Il faut savoir s’y prendre. [А вы
говорили, что
русские дамы не сто̀ят французских. Надо уметь взяться.]
— Ну, как же, батюшка, mon très honorable [достоуважаемый] Альфонс Карлыч, —
говорил Шиншин, посмеиваясь и соединяя (в чем и состояла особенность его речи) самые простые народные
русские выражения с изысканными французскими фразами. — Vous comptez vous faire des rentes sur l’état, [С правительства доходец хотите получить,] с роты доходец получить хотите?
— Connaissez vous le proverbe: [Знаете пословицу:] «Ерема, Ерема, сидел бы ты дома, точил бы свои веретена», — сказал Шиншин, морщась и улыбаясь. — Cela nous convient à merveille. [Это к нам идет удивительно.] Уж на что́ Суворова — и того расколотили, à plate couture, [в дребезги,] а где у нас Суворовы теперь? Je vous demande un peu, [Я вас спрашиваю,] — беспрестанно перескакивая с
русского на французский язык,
говорил он.
— Il n’y a rien qui restaure, comme une tasse de cet excellent thé russe après une nuit blanche, [Ничто так не восстановляет после бессонной ночи, как чашка этого превосходного
русского чаю,] —
говорил Лоррен с выражением сдержанной оживленности, отхлебывая из тонкой, без ручки, китайской чашки, стоя в маленькой круглой гостиной перед столом, на котором стоял чайный прибор и холодный ужин.
На одной из станций он обогнал обоз
русских раненых.
Русский офицер, ведший транспорт, развалясь на передней телеге, что-то кричал, ругая грубыми словами солдата. В длинных немецких форшпанах тряслось по каменистой дороге по шести и более бледных, перевязанных и грязных раненых. Некоторые из них
говорили (он слышал
русский говор), другие ели хлеб, самые тяжелые, молча, с кротким и болезненным детским участием, смотрели на скачущего мимо их курьера.
Князь Андрей не только после своего путешествия, но и после всего похода, во время которого он был лишен всех удобств чистоты и изящества жизни, испытывал приятное чувство отдыха среди тех роскошных условий жизни, к которым он привык с детства. Кроме того ему было приятно после австрийского приема
поговорить хоть не по-русски (они
говорили по-французски), но с
русским человеком, который, он предполагал, разделял общее
русское отвращение (теперь особенно живо испытываемое) к австрийцам.
Русский посланник взял его за плечо, отвел к окну и стал
говорить с ним.
— Глянь-ка, глянь, —
говорил один солдат товарищу, указывая на
русского мушкатера-солдата, который с офицером подошел к цепи и что-то часто и горячо
говорил с французским гренадером. — Вишь, лопочет как ловко! Аж хранцуз-то за ним не поспевает. Ну-ка ты, Сидоров!
Долохов не отвечал ротному; он был вовлечен в горячий спор с французским гренадером. Они
говорили, как и должно было быть, о кампании. Француз доказывал, смешивая австрийцев с
русскими, что
русские сдались и бежали от самого Ульма; Долохов доказывал, что
русские не сдавались, a били французов.
В то время, как взошел Борис, князь Андрей, презрительно прищурившись (с тем особенным видом учтивой усталости, которая ясно
говорит, что, коли бы не моя обязанность, я бы минуты с вами не стал разговаривать), выслушивал старого
русского генерала в орденах, который почти на цыпочках, на вытяжке, с солдатским подобострастным выражением багрового лица что-то докладывал князю Андрею.
Он
говорил, что его бы не взяли; что он не виноват в том, что его взяли, а виноват le caporal, который послал его захватить попоны, что он ему
говорил, что уже
русские там.
Вейротер усмехнулся опять тою улыбкой, которая
говорила, что ему смешно и странно встречать возражения от
русских генералов и доказывать то, в чем не только он сам слишком хорошо был уверен, но в чем уверены были им государи-императоры.
Князь Андрей не помнил ничего дальше: он потерял сознание от страшной боли, которую причинили ему укладывание на носилки, толчки во время движения и сондирование раны на перевязочном пункте. Он очнулся уже только в конце дня, когда его, соединив с другими
русскими ранеными и пленными офицерами, понесли в госпиталь. На этом передвижении он чувствовал себя несколько свежее и мог оглядываться и даже
говорить.
— Ну, однако! Этот,
говорят, командир всей гвардии императора Александра, — сказал первый, указывая на раненого
русского офицера в белом кавалергардском мундире.
Но войска,
русские войска,
говорили все, были необыкновенны и делали чудеса храбрости.
— После Аустерлица! — мрачно сказал князь Андрей. — Нет; покорно благодарю, я дал себе слово, что служить в действующей
русской армии я не буду. И не буду, ежели бы Бонапарте стоял тут, у Смоленска, угрожая Лысым Горам, и тогда бы я не стал служить в
русской армии. Ну, так я тебе
говорил, — успокоиваясь продолжал князь Андрей. — Теперь ополченье, отец главнокомандующим 3-го округа, и единственное средство мне избавиться от службы — быть при нем.
В 1809-м году близость двух властелинов мира, как называли Наполеона и Александра, дошла до того, что, когда Наполеон объявил в этом году войну Австрии, то
русский корпус выступил за-границу для содействия своему прежнему врагу Бонапарте против прежнего союзника, австрийского императора; до того, что в высшем свете
говорили о возможности брака между Наполеоном и одною из сестер императора Александра.
Был веселый, блестящий праздник; знатоки дела
говорили, что редко собиралось в одном месте столько красавиц. Графиня Безухова в числе других
русских дам, приехавших за государем из Петербурга в Вильну, была на этом бале, затемняя своею тяжелою, так называемою,
русскою красотой утонченных польских дам. Она была замечена, и государь удостоил ее танца.
Унтер-офицер, нахмурившись и проворчав какое-то ругательство, надвинулся грудью лошади на Балашева, взялся за саблю и грубо крикнул на
русского генерала, спрашивая его: глух ли он, что не слышит того, что̀ ему
говорят. Балашев назвал себя. Унтер-офицер послал солдата к офицеру.
Не обращая на Балашева внимания, унтер-офицер стал
говорить с товарищами о своем полковом деле и не глядел на
русского генерала.
— Sire, — отвечал Балашев, — l’Empereur mon maître ne désire point la guerre, et comme Votre Majesté le voit, [Государь император
русский не желает ее, как ваше величество изволите видеть,] —
говорил Балашев, во всех падежах употребляя Votre Majesté, [ваше величество,] с неизбежною аффектацией учащения титула, обращаясь к лицу, для которого титул этот еще новости.
Привезенный им из Швейцарии воспитатель Десаль был одет в сюртук
русского покроя, коверкая язык
говорил по-русски со слугами, но был всё тот же ограниченно-умный, образованный, добродетельный и педантический воспитатель.
— А слышали? — сказал Шиншин. — Князь Голицын
русского учителя взял, — по-русски учится — il commence à devenir dangereux de parler français dans les rues. [становится опасным
говорить по-французски на улицах.]
— Господа! — сказал дрогнувший голос государя; толпа зашелестила и опять затихла, и Пьер ясно услыхал столь приятно-человеческий и тронутый голос государя, который
говорил: — «Никогда я не сомневался в усердии
русского дворянства. Но в этот день оно превзошло мои ожидания. Благодарю вас от лица отечества. Господа, будем действовать — время всего дороже…»
В исторических сочинениях о 1812-м годе авторы-французы очень любят
говорить о том, как Наполеон чувствовал опасность растяжения своей линии, как он искал сражения, как маршалы его советовали ему остановиться в Смоленске, и приводить другие подобные доводы, доказывающие, что тогда уже будто понята была опасность кампании; а авторы-русские еще более любят
говорить о том, как с начала кампании существовал план Скифской войны заманиванья Наполеона в глубь России и приписывают этот план кто Пфулю, кто какому-то французу, кто Толю, кто самому императору Александру, указывая на записки, на проекты и письма, в которых действительно находятся намеки на этот образ действий.
Факты
говорят очевидно, что ни Наполеон не предвидел опасности в движении на Москву, ни Александр и
русские военачальники не думали тогда о заманиваиьи Наполеона, а думали о противном.
— Я
говорила с ним. Он надеется, что мы успеем уехать завтра; но я думаю, что теперь лучше бы было остаться здесь, — сказала m-lle Bourienne. — Потому что, согласитесь, chère Marie попасть в руки солдат или бунтующих мужиков на дороге — было бы ужасно. M-lle Bourienne достала из ридикюля объявление (не на
русской обыкновенной бумаге) французского генерала Рамо о том, чтобы жители не покидали своих домов, что им оказано будет должное покровительство французскими властями, и подала его княжне.
Увидав его
русское лицо и по входу его и первым сказанным словам признав его за человека своего круга, она взглянула на него своим глубоким и лучистым взглядом и начала
говорить обрывавшимся и дрожавшим от волнения голосом.
После того как гусары въехали в деревню и Ростов прошел к княжне, в толпе произошло замешательство и раздор. Некоторые мужики стали
говорить, что эти приехавшие были
русские, и как бы они не обиделись тем, что не выпускают барышню. Дрон был того же мнения; но как только он выразил его, так Карп и другие мужики напали на бывшего старосту.
— Даю честное благородное слово
русского офицера, —
говорил Денисов, — что я разорву сообщения Наполеона.
«А главное», думал князь Андрей, «почему веришь ему, это то, что он
русский, несмотря на роман Жанлис и французские поговорки; это то, что голос его задрожал, когда он сказал: «до чего довели!» и что он захлипал,
говоря о том, что он «заставит их есть лошадиное мясо».
Дивизия Фриана, так же как и другие, скрылась в дыму поля сражения. С разных сторон продолжали прискакивать адъютанты, и все, как бы сговорившись,
говорили одно и то же. Все просили подкреплений, все
говорили, что
русские держатся на своих местах и производят un feu d’enfer, [адский огонь,] от которого тает французское войско.
— Ah, maman, ne dites pas de bêtises. Vous ne comprenez rien. Dans ma position j’ai des devoirs, [Ах, маменька, не
говорите глупостей. Вы ничего не понимаете. В моем положении есть обязанности,] — заговорила Элен, переводя разговор на французский с
русского языка, на котором ей всегда казалась какая-то неясность в ее деле.
Кто
говорил о том, что не велено никому выезжать; кто, напротив, рассказывал, что подняли все иконы из церквей и что всех высылают насильно; кто
говорил, что было еще сраженье после Бородинского, в котором разбиты французы; кто
говорил напротив, что всё
русское войско уничтожено; кто
говорил о Московском ополчении, которое пойдет, с духовенством впереди, на Три Горы; кто потихоньку рассказывал, что Августину не велено выезжать, что пойманы изменники, что мужики бунтуют и грабят тех, кто выезжает, и т. п. и т. п.
— Он изменил своему царю и отечеству, он передался Бонапарту, он один из всех
русских осрамил имя
русского, и от него погибает Москва, —
говорил Растопчин ровным, резким голосом; но вдруг быстро взглянул вниз на Верещагина, продолжавшего стоять в той же покорной позе. Как будто взгляд этот взорвал его, он, подняв руку, закричал почти, обращаясь к народу: — Своим судом расправляйтесь с ним! отдаю его вам!
— Шапку-то сними… шапку-то, — заговорили в толпе, обращаясь друг к другу. Переводчик обратился к одному старому дворнику и спросил, далеко ли до Кремля? Дворник, прислушиваясь с недоумением к чуждому ему польскому акценту и не признавая звуков говора переводчика за
русскую речь, не понимал, что̀ ему
говорили и прятался за других.
— Français ou prince russe incognito, [ — Француз или
русский князь инкогнито,] — сказал француз, оглядев хотя и грязное, но тонкое белье Пьера и перстень на его руке. — Je vous dois la vie et je vous offre mon amitié. Un Français n’oublie jamais ni une insulte ni un service. Je vous offre mon amitié. Je ne vous dis que ça. [ — Я обязан вам жизнью и я предлагаю вам дружбу. Француз никогда не забывает ни оскорбления, ни услуги. Я предлагаю вам мою дружбу. Больше я ничего не
говорю.]
Девять дней после оставления Москвы, в Петербург приехал посланный от Кутузова с официальным известием об оставлении Москвы. Посланный этот был француз Мишо, не знавший по-русски, но quoique étranger, Russe de coeur et d’âme, [впрочем хотя иностранец, но
русский в глубине души,] как он сам
говорил про себя.
Ils brûlent de combattre, —
говорил уполномоченный
русского народа, — et de prouver à Votre Majesté par le sacrifice de leur vie, combien ils lui sont devoués…
Услышав эти слова, увидав выражение твердой решимости в глазах государя, Мишо, — quoique étranger, mais Russe de coeur et d’âme — почувствовал себя, в эту торжественную минуту, — entousiasmé par tout ce qu’il venait d’entendre, [Хотя иностранец, но
русский в глубине души, почувствовал себя в эту торжественную минуту восхищенным всем тем, чтò он услышал,] — (как он
говорил впоследствии), и он в следующих выражениях изобразил как свои чувства, так и чувства
русского народа, которого он считал себя уполномоченным.
Рассказы, описания того времени все без исключения
говорят только о самопожертвовании, любви к отечеству, отчаяньи, горе и геройстве
русских.
Все
русские, содержавшиеся с Пьером, были люди самого низкого звания. И все они, узнав в Пьере барина, чуждались его тем более, что он
говорил по-французски. Пьер с грустью слышал над собою насмешки.
— Э, соколик, не тужи, — сказал он с тою нежно-певучею лаской, с которою
говорят старые
русские бабы. — Не тужи, дружок: час терпеть, а век жить! Вот так-то, милый мой.
Даже иностранные, даже французские историки признают гениальность
русских полководцев,
говоря об этом фланговом марше.
«Вот как у нас всегда делается, все навыворот!»
говорили после Тарутинского сражения
русские офицеры и генералы, точно так же, как
говорят и теперь, давая чувствовать, что кто-то там глупый делает так навыворот, а мы бы не так сделали. Но люди, говорящие так, или не знают дела, про которое
говорят, или умышленно обманывают себя. Всякое сражение — Тарутинское, Бородинское, Аустерлицкое, всякое совершается не так, как предполагали его распорядители. Это есть существенное условие.
Оно побежало только тогда, когда его вдруг охватил панический страх, произведенный перехватами обозов по Смоленской дороге и Тарутинским сражением. Это же самое известие о Тарутинском сражении, неожиданно на смотру полученное Наполеоном, вызвало в нем желание наказать
русских, как
говорит Тьер, и он отдал приказание о выступлении, которого требовало всё войско.
[Вот видишь ли Тома,
говорит он мне намедни, Кирил — это человек образованный,
говорит по-французски; это
русский барин, с которым случилось несчастие, но он человек.
Но не
говоря о том, что ничто не мешало Наполеону итти в эти полуденные губернии (так как
русская армия давала ему дорогу) историки забывают то, что армия Наполеона не могла быть спасена ничем, потому что она в самой себе несла уже тогда неизбежные условия гибели.
Мало того, что современники, увлекаемые страстями,
говорили так, — потомство и история признали Наполеона grand, [великим] а Кутузова — иностранцы — хитрым, развратным, слабым придворным стариком; —
русские — чем-то неопределенным, — какою-то куклой, полезною только по своему
русскому имени…
Он в ответ Лористону на предложения о мире отвечал, что мира не может быть, потому что такова воля народа; он один во время отступления французов
говорил, что все наши маневры не нужны, что всё сделается само собою лучше, чем мы того желаем, что неприятелю надо дать золотой мост, что ни Тарутинское, ни Вяземское, ни Красненское сражения не нужны, что с чем-нибудь надо притти на границу, что за десять французов он не отдаст одного
русского.