Неточные совпадения
Анна Павловна почти закрыла глаза в знак
того, что ни она, ни
кто другой не могут судить про
то, что́ угодно или нравится императрице.
Кто говорил с ней и видел при каждом слове ее светлую улыбочку и блестящие белые зубы, которые виднелись беспрестанно,
тот думал, что он особенно нынче любезен.
— Quelle belle personne! [Что̀ за красавица!] говорил каждый,
кто ее видел. Как будто пораженный чем-то необычайным, виконт пожал плечами и опустил глаза в
то время, как она усаживалась пред ним и освещала и его всё
тою же неизменною улыбкой.
Князь Андрей зажмурился и отвернулся. Пьер, со времени входа князя Андрея в гостиную не спускавший с него радостных, дружелюбных глаз, подошел к нему и взял его за руку. Князь Андрей, не оглядываясь, сморщил лицо в гримасу, выражавшую досаду на
того,
кто трогает его за руку, но, увидав улыбающееся лицо Пьера, улыбнулся неожиданно-доброю и приятною улыбкой.
Князь Василий знал это, и, раз сообразив, что ежели бы он стал просить за всех,
кто его просит,
то вскоре ему нельзя было бы просить за себя, он редко употреблял свое влияние.
— «Dieu me la donne, gare à qui la touche», — сказал он (слова Бонапарте, сказанные при возложении короны). — On dit qu’il a été très beau en prononçant ces paroles, [Бог мне дал корону. Горе
тому,
кто ее тронет. — Говорят, он был очень хорош, произнося эти слова,] — прибавил он и еще раз повторил эти слова по-итальянски: «Dio mi la dona, guai a chi la tocca».
Мсье Пьер не знал,
кому отвечать, оглянул всех и улыбнулся. Улыбка у него была не такая, как у других людей, сливающаяся с неулыбкой. У него, напротив, когда приходила улыбка,
то вдруг, мгновенно исчезало серьезное и даже несколько угрюмое лицо и являлось другое — детское, доброе, даже глуповатое и как бы просящее прощения.
Тем анекдот и кончился. Хотя и непонятно было, для чего он его рассказывает и для чего его надо было рассказать непременно по-русски, однако Анна Павловна и другие оценили светскую любезность князя Ипполита, так приятно закончившего неприятную и нелюбезную выходку мсье Пьера. Разговор после анекдота рассыпался на мелкие, незначительные толки о будущем и прошедшем бале, спектакле, о
том, когда и где
кто увидится.
— Постой! — закричал Долохов, стуча бутылкой по окну, чтоб обратить на себя внимание. — Постой, Курагин; слушайте. Если
кто сделает
то же,
то я плачу сто империалов. Понимаете?
— Ежели
кто ко мне еще будет соваться, — сказал он, редко пропуская слова сквозь стиснутые и тонкие губы, — я
того сейчас спущу вот сюда. Ну!…
— Господа!
Кто хочет со мною пари? Я
то же сделаю, — вдруг крикнул он. — И пари не нужно, вот что́. Вели дать бутылку. Я сделаю… вели дать.
Его схватили за руки; но он был так силен, что далеко оттолкнул
того,
кто приблизился к нему.
Несмотря на
то, что чья-то карета стояла у подъезда, швейцар, оглядев мать с сыном (которые, не приказывая докладывать о себе, прямо вошли в стеклянные сени между двумя рядами статуй в нишах), значительно посмотрев на старенький салоп, спросил,
кого им угодно, княжен или графа, и, узнав, что графа, сказал, что их сиятельству нынче хуже и их сиятельство никого не принимают.
— Москве больше делать нечего, как сплетничать, — продолжал он. — Все заняты
тем,
кому оставит граф свое состояние, хотя, может быть, он переживет всех нас, чего я от души желаю…
— Сейчас, сейчас. Эй,
кто там? — крикнул он таким голосом, каким кричат только люди, уверенные, что
те,
кого они кличут, стремглав бросятся на их зов. — Послать ко мне Митеньку!
Было
то время перед званым обедом, когда собравшиеся гости не начинают длинного разговора в ожидании призыва к закуске, а вместе с
тем считают необходимым шевелиться и не молчать, чтобы показать, что они нисколько не нетерпеливы сесть за стол. Хозяева поглядывают на дверь и изредка переглядываются между собой. Гости по этим взглядам стараются догадаться,
кого или чего еще ждут: важного опоздавшего родственника или кушанья, которое еще не поспело.
Княжна улыбнулась, как улыбаются люди, которые думают, что знают дело больше, чем
те, с
кем разговаривают.
Она чувствовала, что так как она ведет за собою
того,
кого желал видеть умирающий,
то прием ее был обеспечен.
Она говорила, что граф умер так, как и она желала бы умереть, что конец его был не только трогателен, но и назидателен; последнее же свидание отца с сыном было до
того трогательно, что она не могла вспомнить его без слез, и что она не знает, —
кто лучше вел себя в эти страшные минуты: отец ли, который так всё и всех вспомнил в последние минуты и такие трогательные слова сказал сыну, или Пьер, на которого жалко было смотреть, как он был убит и как, несмотря на это, старался скрыть свою печаль, чтобы не огорчить умирающего отца.
И в новое царствование, хотя ему и был разрешен въезд в столицы, он также продолжал безвыездно жить в деревне, говоря, что ежели
кому его нужно,
то тот и от Москвы полтораста верст доедет до Лысых Гор, а что ему никого и ничего не нужно.
Вы жалуетесь на разлуку, чтó же я должна была бы сказать, если бы смела, — я, лишенная всех
тех,
кто мне дорог?
Как бы ни было тяжело для меня, но если Всемогущему угодно будет наложить на меня обязанности супруги и матери, я буду стараться исполнять их так верно, как могу, не заботясь об изучении своих чувств в отношении
того,
кого Он мне даст в супруги.
— Но надо быть снисходительным к маленьким слабостям; у
кого их нет, André! Ты не забудь, что она воспитана и выросла в свете. И потом ее положение теперь не розовое. Надобно входить в положение каждого. Tout comprendre, c’est tout pardonner. [
Кто всё поймет,
тот всё и простит.] Ты подумай, каково ей, бедняжке, после жизни, к которой она привыкла, расстаться с мужем и остаться одной в деревне и в ее положении? Это очень тяжело.
— Слушай, — сказал он, — о жене не заботься: что возможно сделать,
то будет сделано. Теперь слушай: письмо Михайлу Иларионовичу отдай. Я пишу, чтоб он тебя в хорошие места употреблял и долго адъютантом не держал: скверная должность! Скажи ты ему, что я его помню и люблю. Да напиши, как он тебя примет. Коли хорош будет, служи. Николая Андреича Болконского сын из милости служить ни у
кого не будет. Ну, теперь поди сюда.
— Должно быть, мне прежде тебя умереть. Знай, тут мои записки, их государю передать после моей смерти. Теперь здесь вот ломбардный билет и письмо: это премия
тому,
кто напишет историю суворовских войн. Переслать в академию. Здесь мои ремарки, после меня читай для себя, найдешь пользу.
— У
кого? У Быкова, у крысы?… Я знал, — сказал другой тоненький голос, и вслед за
тем в комнату вошел поручик Телянин, маленький офицер
того же эскадрона.
«Зажгут или не зажгут мост?
Кто прежде? Они добегут и зажгут мост, или французы подъедут на картечный выстрел и перебьют их?» Эти вопросы с замиранием сердца невольно задавал себе каждый из
того большого количества войск, которые стояли над мостом и при ярком вечернем свете смотрели на мост и гусаров и на
ту сторону, на подвигавшиеся синие капоты со штыками и орудиями.
Французские орудия опять поспешно заряжали. Пехота в синих капотах бегом двинулась к мосту. Опять, но в разных промежутках, показались дымки, и защелкала и затрещала картечь по мосту. Но в этот раз Несвицкий не мог видеть
того, что̀ делалось на мосту. С моста поднялся густой дым. Гусары успели зажечь мост, и французские батареи стреляли по ним уже не для
того, чтобы помешать, а для
того, что орудия были наведены и было по
ком стрелять.
«Господи Боже!
Тот,
Кто там в этом небе, спаси, прости и защити меня!» прошептал про себя Ростов.
Будет
то, что̀ я говорил в начале кампании, что не ваша echauffourée de Dürenstein, [перестрелка под Дюренштейном,] вообще не порох решит дело, а
те,
кто его выдумали, — сказал Билибин, повторяя одно из своих mots, [словечек,] распуская кожу на лбу и приостанавливаясь.
В темноте как будто текла невидимая, мрачная река, всё в одном направлении, гудя шопотом, говором и звуками копыт и колес. В общем гуле из-за всех других звуков яснее всех были стоны и голоса раненых во мраке ночи. Их стоны, казалось, наполняли собой весь этот мрак, окружавший войска. Их стоны и мрак этой ночи — это было одно и
то же. Через несколько времени в движущейся толпе произошло волнение. Кто-то проехал со свитой на белой лошади и что-то сказал, проезжая.
Он вспоминал ее прежние слова, взгляды, и слова и взгляды
тех,
кто их видал вместе.
— Это счастье для
тех, у
кого нет
того, что́ есть у тебя».
— Не я дурак, а дуры
те,
кто от пустяков плачут, — сказал Петя.
— Ах, Наташа! — сказала Соня, восторженно и серьезно глядя на свою подругу, как будто она считала ее недостойною слышать
то, что̀ она намерена была сказать, и как будто она говорила это кому-то другому, с
кем нельзя шутить. — Я полюбила раз твоего брата, и, что̀ бы ни случилось с ним, со мной, я никогда не перестану любить его во всю жизнь.
Ростов, стоя в первых рядах Кутузовской армии, к которой к первой подъехал государь, испытывал
то же чувство, какое испытывал каждый человек этой армии, — чувство самозабвения, гордого сознания могущества и страстного влечения к
тому,
кто был причиной этого торжества.
Все только одного желали: под предводительством государя скорее итти против неприятеля. Под командою самого государя нельзя было не победить
кого бы
то ни было, так думали после смотра Ростов и большинство офицеров.
«Хорошо Ростову, которому отец присылает по 10-ти тысяч, рассуждать о
том, как он никому не хочет кланяться и ни к
кому не пойдет в лакеи; но мне, ничего не имеющему, кроме своей головы, надо сделать свою карьеру и не упускать случаев, а пользоваться ими».
Когда чтение, продолжавшееся более часу, было кончено, Ланжерон, опять остановив табакерку и не глядя на Вейротера и ни на
кого особенно, начал говорить о
том, как трудно было исполнить такую диспозицию, где положение неприятеля предполагается известным, тогда как положение это может быть нам неизвестно, так как неприятель находится в движении.
Видно было, что
тот, с
кем здоровались, ехал скоро.
Лошадь государя шарахнулась от неожиданного крика. Лошадь эта, носившая государя еще на смотрах в России, здесь, на Аустерлицком поле, несла своего седока, выдерживая его рассеянные удары левою ногой, настораживала уши от звуков выстрелов, точно так же, как она делала это на Марсовом поле, не понимая значения ни этих слышавшихся выстрелов, ни соседства вороного жеребца императора Франца, ни всего
того, что́ говорил, думал, чувствовал в этот день
тот,
кто ехал на ней.
На правом фланге у Багратиона в 9 часов дело еще не начиналось. Не желая согласиться на требование Долгорукова начинать дело и желая отклонить от себя ответственность, князь Багратион предложил Долгорукову послать спросить о
том главнокомандующего. Багратион знал, что, по расстоянию почти 10-ти верст, отделявшему один фланг от другого, ежели не убьют
того,
кого пошлют (чтó было очень вероятно), и ежели он даже и найдет главнокомандующего, чтó было весьма трудно, посланный не успеет вернуться раньше вечера.
Ростов на пригорке остановил на минуту лошадь, чтобы рассмотреть
то, чтó делалось; но как он ни напрягал внимание, он ничего не мог ни понять, ни разобрать из
того, чтó делалось: двигались там в дыму какие-то люди, двигались и спереди и сзади какие-то холсты войск; но зачем?
кто? куда? нельзя было понять. Вид этот и звуки эти не только не возбуждали в нем какого-нибудь унылого или робкого чувства, но, напротив, придавали ему энергии и решительности.
Ростов ехал шагом, не зная, зачем и к
кому он теперь поедет. Государь ранен, сражение проиграно. Нельзя было не верить этому теперь. Ростов ехал по
тому направлению, которое ему указали и по которому виднелись вдалеке башня и церковь. Куда ему было торопиться? Чтó ему было теперь говорить государю или Кутузову, ежели бы даже они и были живы и не ранены?
Он слышал, как называли sire [«ваше величество»]
того,
кто сказал эти слова.
Ему было совершенно всё равно в эту минуту,
кто бы ни стоял над ним, чтó бы ни говорил о нем; он рад был только
тому, что остановились над ним люди, и желал только, чтоб эти люди помогли ему и возвратили бы его к жизни, которая казалась ему столь прекрасною, потому что он так иначе понимал ее теперь.
Дом также стоял неподвижно, нерадушно, как будто ему дела не было до
того,
кто приехал в него.
Старая графиня, не выпуская его руки, которую она всякую минуту целовала, сидела с ним рядом; остальные, столпившись вокруг них, ловили каждое его движенье, слово, взгляд, и не спускали с него восторженно-влюбленных глаз. Брат и сестры спорили и перехватывали места друг у друга поближе к нему, и дрались за
то,
кому принести чай, платок, трубку.
Сидя в своей прежней классной комнате, на диване с подушечками на ручках, и глядя в эти отчаянно-оживленные глаза Наташи, Ростов опять вошел в
тот свой семейный, детский мир, который не имел ни для
кого никакого смысла, кроме как для него, но который доставлял ему одни из лучших наслаждений в жизни; и сожжение руки линейкой, для показания любви, показалось ему не бесполезно: он понимал и не удивлялся этому.
— Я не хочу ни за
кого замуж итти. Я ему
то же самое скажу, когда увижу.