Неточные совпадения
Жерков тронул шпорами лошадь, которая
раза три, горячась, перебила ногами, не зная, с какой
начать, справилась и поскакала, обгоняя роту и догоняя коляску, тоже в такт песни.
Так она не дурная женщина!» Часто ему случалось с нею
начинать рассуждать, думать вслух, и всякий
раз она отвечала ему на это либо коротким, но кстати сказанным замечанием, показывавшим, что ее это не интересует, либо молчаливою улыбкой и взглядом, которые ощутительнее всего показывали Пьеру ее превосходство.
Всякий
раз как при этих намеках графиня
начинала беспокоиться и тревожно взглядывать то на графа, то на Анну Михайловну, Анна Михайловна самым незаметным образом сводила разговор на незначительные предметы.
— Потому и не
начинаю, государь, — сказал звучным голосом Кутузов, как бы предупреждая возможность не быть расслышанным, и в лице его еще
раз что-то дрогнуло. — Потому и не
начинаю, государь, что мы не на параде, и не на Царицыном лугу, — выговорил он ясно и отчетливо.
— В таком случае… —
начал Вилларский, но Пьер перебил его. — Да, я верю в Бога, — сказал он еще
раз.
Несколько
раз Пьер собирался говорить, но с одной стороны князь Василий не допускал его до этого, с другой стороны сам Пьер боялся
начать говорить в том тоне решительного отказа и несогласия, в котором он твердо решился отвечать своему тестю.
— Несправедливо то, что́ есть зло для другого человека, — сказал Пьер, с удовольствием чувствуя, что в первый
раз со времени его приезда князь Андрей оживлялся и
начинал говорить и хотел высказать всё то, что́ сделало его таким, каким он был теперь.
«Как, ты нас с голоду моришь?!»
Раз,
раз по морде, ловко так пришлось… «А!.. распротакой сякой»,…и
начал катать!
— Ну, теперь декламация! — сказал Сперанский, выходя из кабинета. — Удивительный талант! — обратился он к князю Андрею. Магницкий тотчас же стал в позу и
начал говорить французские шутливые стихи, сочиненные им на некоторых известных лиц Петербурга, и несколько
раз был прерываем аплодисментами. Князь Андрей, по окончании стихов, подошел к Сперанскому, прощаясь с ним.
Еще в
начале этой травли, Данило, услыхав улюлюканье, выскочил на опушку леса. Он видел, как Карай взял волка и остановил лошадь, полагая, что дело было кончено. Но когда охотники не слезли, волк встряхнулся и опять пошел на утек, Данило выпустил своего бурого не к волку, а прямою линией к засеке так же, как Карай, — на перерез зверю. Благодаря этому направлению, он подскакивал к волку в то время, как во второй
раз его остановили дядюшкины собаки.
Что́ такое творится на свете?» — спрашивал он себя с недоумением по нескольку
раз в день, невольно
начиная вдумываться в смысл явлений жизни; но опытом зная, что на вопросы эти не было ответов, он поспешно старался отвернуться от них, брался за книгу, или спешил в клуб, или к Аполлону Николаевичу болтать о городских сплетнях.
— Je ne serai pas violent, ne craignez rien, [Я ничего не сделаю, не бойтесь,] — сказал Пьер отвечая на испуганный жест Анатоля. — Письма —
раз, — сказал Пьер, как будто повторяя урок для самого себя. — Второе, — после минутного молчания продолжал он, опять вставая и
начиная ходить, — вы завтра должны уехать из Москвы.
Наполеон заметил смущение Балашева при высказываньи последних слов: лицо его дрогнуло, левая икра ноги
начала мерно дрожать. Не сходя с места, он голосом, более высоким и поспешным чем прежде,
начал говорить. Во время последующей речи, Балашев, не
раз опуская глаза, невольно наблюдал дрожанье икры в левой ноге Наполеона, которое тем более усиливалось, чем более он возвышал голос.
Князь Андрей приехал в квартиру генерала Бенигсена, занимавшего небольшой помещичий дом на самом берегу реки. Ни Бенигсена, ни государя не было там; но Чернышев, флигель-адъютант государя, принял Болконского и объявил ему, что государь поехал с генералом Бенигсеном и с маркизом Паулучи другой
раз в нынешний день для объезда укреплений Дрисского лагеря, в удобности которого
начинали сильно сомневаться.
— Дронушка, — сказала княжна Марья, видевшая в нем несомненного друга, того самого Дронушку, который из своей ежегодной поездки на ярмарку в Вязьму привозил ей всякий
раз и с улыбкой подавал свои особенные пряники. — Дронушка, теперь после нашего несчастия, —
начала она и замолчала, не в силах говорить дальше.
— Да, я с вами, — сказал Пьер, глядя вокруг себя и отыскивая глазами своего берейтора. Тут только в первый
раз Пьер увидал раненых, бредущих пешком и несомых на носилках. На том самом лужке с пахучими рядами сена, по которому он проезжал вчера, поперек рядов, неловко подвернув голову, неподвижно лежал один солдат с свалившимся кивером. — А этого отчего не подняли? —
начал было Пьер; но, увидав строгое лицо адъютанта, оглянувшегося в ту же сторону, он замолчал.
«Что я за глупость сказал однако губернаторше!» вдруг зa ужином вспомнилось Николаю. «Она точно сватать
начнет, а Соня?…» И прощаясь с губернаторшей, когда она улыбаясь еще
раз сказала ему: «Ну, так помни же», — он отвел ее в сторону...
И в первый
раз Соня почувствовала, как из ее тихой, чистой любви к Nicolas вдруг
начинало выростать страстное чувство, которое стояло выше и правил, и добродетели, и религии; и под влиянием этого чувства, Соня, невольно выученная своею зависимою жизнью скрытности, в общих неопределенных словах ответив графине, избегала с ней разговоров и решилась ждать свидания с Николаем с тем, чтобы в этом свидании не освободить, но, напротив, навсегда связать себя с ним.
— Наташа, его нет, нет больше! — И, обняв дочь, в первый
раз графиня
начала плакать.
Кутузов же, тот человек, который от
начала и до конца своей деятельности в 1812 году, от Бородина и до Вильны, ни
разу ни одним действием, ни словом не изменяя себе, являет необычайный в истории пример самоотвержения и сознания в настоящем будущего значения события, — Кутузов представляется им чем-то неопределенным и жалким, и, говоря о Кутузове и 12-м годе, им всегда как будто немножко стыдно.
— Говорят: несчастия, страдания, — сказал Пьер, — Да ежели бы сейчас, сию минуту мне сказали: хочешь оставаться, чем ты был до плена, или с
начала пережить всё это? Ради Бога, еще
раз плен и лошадиное мясо. Мы думаем, что как нас выкинет из привычной дорожки, всё пропало: а тут только начинается новое, хорошее. Пока есть жизнь, есть и счастье. Впереди много, много. Это я вам говорю, — сказал он, обращаясь к Наташе.
С тех пор, как только при объяснениях со старостами и приказчиками кровь бросалась ему в лицо, и руки
начинали сжиматься в кулаки, Николай вертел разбитый перстень на пальце и опускал глазà перед человеком, рассердившим его. Однако же
раза два в год он забывался и тогда, придя к жене, признавался и опять давал обещание, что уже теперь это было последний
раз.
Хотя Пьеру, Наташе, Николаю, графине Марье и Денисову многое нужно было переговорить такого, чтò не говорилось при графине, не потому, чтобы что-нибудь скрывалось от нее, но потому, что она так отстала от многого, что,
начав говорить про что-нибудь при ней, надо бы было отвечать на ее вопросы, некстати вставляемые, и повторять вновь уже несколько
раз повторенное ей: рассказывать, что тот умер, тот женился, чего она не могла вновь запомнить; но они по обычаю сидели за чаем в гостиной у самовара и Пьер отвечал на вопросы графини, ей самой ненужные и никого не интересующие, о том, что князь Василий постарел и что графиня Марья Алексеевна велела кланяться и помнить и т. д…
Пьер иногда увлекался и
начинал рассказывать, но Николай и Наташа всякий
раз возвращали его к здоровью князя Ивана и графини Марьи Антоновны.
Но не говоря о внутреннем достоинстве этого рода историй (может быть, они для кого-нибудь или для чего-нибудь и нужны), истории культуры, к которым
начинают более и более сводиться все общие истории, знаменательны тем, что они, подробно и серьезно разбирая различные религиозные, философские, политические учения, как причины событий, всякий
раз, как им только приходится описать действительное историческое событие, как например поход 12-го года, описывают его невольно, как произведение власти, прямо говоря, что поход этот есть произведение воли Наполеона.