Неточные совпадения
Жена
узнала,
что муж был в связи
с бывшею в их доме Француженкою-гувернанткой, и объявила мужу,
что не может жить
с ним в одном доме.
— Ты помнишь детей, чтоб играть
с ними, а я помню и
знаю,
что они погибли теперь, — сказала она видимо одну из фраз, которые она за эти три дня не раз говорила себе.
— Я помню про детей и поэтому всё в мире сделала бы, чтобы спасти их; но я сама не
знаю,
чем я спасу их: тем ли,
что увезу от отца, или тем,
что оставлю
с развратным отцом, — да,
с развратным отцом… Ну, скажите, после того…
что было, разве возможно нам жить вместе? Разве это возможно? Скажите же, разве это возможно? — повторяла она, возвышая голос. — После того как мой муж, отец моих детей, входит в любовную связь
с гувернанткой своих детей…
— Если вы пойдете за мной, я позову людей, детей! Пускай все
знают,
что вы подлец! Я уезжаю нынче, а вы живите здесь
с своею любовницей!
Одна треть государственных людей, стариков, были приятелями его отца и
знали его в рубашечке; другая треть были
с ним на «ты», а третья — были хорошие знакомые; следовательно, раздаватели земных благ в виде мест, аренд, концессий и тому подобного были все ему приятели и не могли обойти своего; и Облонскому не нужно было особенно стараться, чтобы получить выгодное место; нужно было только не отказываться, не завидовать, не ссориться, не обижаться,
чего он, по свойственной ему доброте, никогда и не делал.
Степан Аркадьич был на «ты» почти со всеми своими знакомыми: со стариками шестидесяти лет,
с мальчиками двадцати лет,
с актерами,
с министрами,
с купцами и
с генерал-адъютантами, так
что очень многие из бывших
с ним на «ты» находились на двух крайних пунктах общественной лестницы и очень бы удивились,
узнав,
что имеют через Облонского что-нибудь общее.
Для
чего этим трем барышням нужно было говорить через день по-французски и по-английски; для
чего они в известные часы играли попеременкам на фортепиано, звуки которого слышались у брата наверху, где занимались студенты; для
чего ездили эти учителя французской литературы, музыки, рисованья, танцев; для
чего в известные часы все три барышни
с М-llе Linon подъезжали в коляске к Тверскому бульвару в своих атласных шубках — Долли в длинной, Натали в полудлинной, а Кити в совершенно короткой, так
что статные ножки ее в туго-натянутых красных чулках были на всем виду; для
чего им, в сопровождении лакея
с золотою кокардой на шляпе, нужно было ходить по Тверскому бульвару, — всего этого и многого другого,
что делалось в их таинственном мире, он не понимал, но
знал,
что всё,
что там делалось, было прекрасно, и был влюблен именно в эту таинственность совершавшегося.
—
Что ты говоришь? —
с ужасом вскрикнул Левин. — Почем ты
знаешь?
В 4 часа, чувствуя свое бьющееся сердце, Левин слез
с извозчика у Зоологического Сада и пошел дорожкой к горам и катку, наверное
зная,
что найдет ее там, потому
что видел карету Щербацких у подъезда.
— Я? я недавно, я вчера… нынче то есть… приехал, — отвечал Левин, не вдруг от волнения поняв ее вопрос. — Я хотел к вам ехать, — сказал он и тотчас же, вспомнив,
с каким намерением он искал ее, смутился и покраснел. — Я не
знал,
что вы катаетесь на коньках, и прекрасно катаетесь.
«Славный, милый», подумала Кити в это время, выходя из домика
с М-11е Linon и глядя на него
с улыбкой тихой ласки, как на любимого брата. «И неужели я виновата, неужели я сделала что-нибудь дурное? Они говорят: кокетство. Я
знаю,
что я люблю не его; но мне всё-таки весело
с ним, и он такой славный. Только зачем он это сказал?…» думала она.
—
С кореньями,
знаешь? Потом тюрбо под густым соусом, потом…. ростбифу; да смотри, чтобы хорош был. Да каплунов,
что ли, ну и консервов.
— Нет, ты постой, постой, — сказал он. — Ты пойми,
что это для меня вопрос жизни и смерти. Я никогда ни
с кем не говорил об этом. И ни
с кем я не могу говорить об этом, как
с тобою. Ведь вот мы
с тобой по всему чужие: другие вкусы, взгляды, всё; но я
знаю,
что ты меня любишь и понимаешь, и от этого я тебя ужасно люблю. Но, ради Бога, будь вполне откровенен.
— Я тебе говорю, чтò я думаю, — сказал Степан Аркадьич улыбаясь. — Но я тебе больше скажу: моя жена — удивительнейшая женщина…. — Степан Аркадьич вздохнул, вспомнив о своих отношениях
с женою, и, помолчав
с минуту, продолжал: — У нее есть дар предвидения. Она насквозь видит людей; но этого мало, — она
знает, чтò будет, особенно по части браков. Она, например, предсказала,
что Шаховская выйдет за Брентельна. Никто этому верить не хотел, а так вышло. И она — на твоей стороне.
— Вронский — это один из сыновей графа Кирилла Ивановича Вронского и один из самых лучших образцов золоченой молодежи петербургской. Я его
узнал в Твери, когда я там служил, а он приезжал на рекрутский набор. Страшно богат, красив, большие связи, флигель-адъютант и вместе
с тем — очень милый, добрый малый. Но более,
чем просто добрый малый. Как я его
узнал здесь, он и образован и очень умен; это человек, который далеко пойдет.
Теперь она верно
знала,
что он затем и приехал раньше, чтобы застать ее одну и сделать предложение. И тут только в первый раз всё дело представилось ей совсем
с другой, новой стороны. Тут только она поняла,
что вопрос касается не ее одной, —
с кем она будет счастлива и кого она любит, — но
что сию минуту она должна оскорбить человека, которого она любит. И оскорбить жестоко… За
что? За то,
что он, милый, любит ее, влюблен в нее. Но, делать нечего, так нужно, так должно.
Она говорила, сама не
зная,
что̀ говорят ее губы, и не спуская
с него умоляющего и ласкающего взгляда.
— Я не
знаю, — отвечал Вронский, — отчего это во всех Москвичах, разумеется, исключая тех,
с кем говорю, — шутливо вставил он, — есть что-то резкое. Что-то они всё на дыбы становятся, сердятся, как будто всё хотят дать почувствовать что-то…
— Вот как!… Я думаю, впрочем,
что она может рассчитывать на лучшую партию, — сказал Вронский и, выпрямив грудь, опять принялся ходить. — Впрочем, я его не
знаю, — прибавил он. — Да, это тяжелое положение! От этого-то большинство и предпочитает знаться
с Кларами. Там неудача доказывает только,
что у тебя не достало денег, а здесь — твое достоинство на весах. Однако вот и поезд.
Вронский, стоя рядом
с Облонским, оглядывал вагоны и выходивших и совершенно забыл о матери. То,
что он сейчас
узнал про Кити, возбуждало и радовало его. Грудь его невольно выпрямлялась, и глаза блестели. Он чувствовал себя победителем.
— О, нет, — сказала она, — я бы
узнала вас, потому
что мы
с вашею матушкой, кажется, всю дорогу говорили только о вас, — сказала она, позволяя наконец просившемуся наружу оживлению выразиться в улыбке. — А брата моего всё-таки нет.
Все эти дни Долли была одна
с детьми. Говорить о своем горе она не хотела, а
с этим горем на душе говорить о постороннем она не могла. Она
знала,
что, так или иначе, она Анне выскажет всё, и то ее радовала мысль о том, как она выскажет, то злила необходимость говорить о своем унижении
с ней, его сестрой, и слышать от нее готовые фразы увещания и утешения.
Ты пойми,
что я не только не подозревала неверности, но
что я считала это невозможным, и тут, представь себе,
с такими понятиями
узнать вдруг весь ужас, всю гадость….
— Я больше тебя
знаю свет, — сказала она. — Я
знаю этих людей, как Стива, как они смотрят на это. Ты говоришь,
что он
с ней говорил об тебе. Этого не было. Эти люди делают неверности, но свой домашний очаг и жена — это для них святыня. Как-то у них эти женщины остаются в презрении и не мешают семье. Они какую-то черту проводят непроходимую между семьей и этим. Я этого не понимаю, но это так.
— Долли, постой, душенька. Я видела Стиву, когда он был влюблен в тебя. Я помню это время, когда он приезжал ко мне и плакал, говоря о тебе, и какая поэзия и высота была ты для него, и я
знаю,
что чем больше он
с тобой жил, тем выше ты для него становилась. Ведь мы смеялись бывало над ним,
что он к каждому слову прибавлял: «Долли удивительная женщина». Ты для него божество всегда была и осталась, а это увлечение не души его…
Когда Анна вернулась
с альбомом, его уже не было, и Степан Аркадьич рассказывал,
что он заезжал
узнать об обеде, который они завтра давали приезжей знаменитости.
— Он при мне звал ее на мазурку, — сказала Нордстон,
зная,
что Кити поймет, кто он и она. — Она сказала: разве вы не танцуете
с княжной Щербацкой?
Кити любовалась ею еще более,
чем прежде, и всё больше и больше страдала. Кити чувствовала себя раздавленною, и лицо ее выражало это. Когда Вронский увидал ее, столкнувшись
с ней в мазурке, он не вдруг
узнал ее — так она изменилась.
Я
знаю его душу и
знаю,
что мы похожи
с ним.
И
с тем неуменьем,
с тою нескладностью разговора, которые так
знал Константин, он, опять оглядывая всех, стал рассказывать брату историю Крицкого: как его выгнали из университета зa то,
что он завел общество вспоможения бедным студентам и воскресные школы, и как потом он поступил в народную школу учителем, и как его оттуда также выгнали, и как потом судили за что-то.
— А эта женщина, — перебил его Николай Левин, указывая на нее, — моя подруга жизни, Марья Николаевна. Я взял ее из дома, — и он дернулся шеей, говоря это. — Но люблю ее и уважаю и всех, кто меня хочет
знать, — прибавил он, возвышая голос и хмурясь, — прошу любить и уважать ее. Она всё равно
что моя жена, всё равно. Так вот, ты
знаешь,
с кем имеешь дело. И если думаешь,
что ты унизишься, так вот Бог, а вот порог.
—
Знаю ваши
с Сергеем Иванычем аристократические воззрения.
Знаю,
что он все силы ума употребляет на то, чтоб оправдать существующее зло.
— Я нездоров, я раздражителен стал, — проговорил, успокоиваясь и тяжело дыша, Николай Левин, — и потом ты мне говоришь о Сергей Иваныче и его статье. Это такой вздор, такое вранье, такое самообманыванье.
Что может писать о справедливости человек, который ее не
знает? Вы читали его статью? — обратился он к Крицкому, опять садясь к столу и сдвигая
с него до половины насыпанные папиросы, чтоб опростать место.
— Если хочешь
знать всю мою исповедь в этом отношении, я скажу тебе,
что в вашей ссоре
с Сергеем Иванычем я не беру ни той, ни другой стороны. Вы оба неправы. Ты неправ более внешним образом, а он более внутренно.
— Но я, лично, если ты хочешь
знать, больше дорожу дружбой
с тобой, потому
что…
Дорогой, в вагоне, он разговаривал
с соседями о политике, о новых железных дорогах, и, так же как в Москве, его одолевала путаница понятий, недовольство собой, стыд пред чем-то; но когда он вышел на своей станции,
узнал кривого кучера Игната
с поднятым воротником кафтана, когда увидал в неярком свете, падающем из окон станции, свои ковровые сани, своих лошадей
с подвязанными хвостами, в сбруе
с кольцами и мохрами, когда кучер Игнат, еще в то время как укладывались, рассказал ему деревенские новости, о приходе рядчика и о том,
что отелилась Пава, — он почувствовал,
что понемногу путаница разъясняется, и стыд и недовольство собой проходят.
Дом был большой, старинный, и Левин, хотя жил один, но топил и занимал весь дом. Он
знал,
что это было глупо,
знал,
что это даже нехорошо и противно его теперешним новым планам, но дом этот был целый мир для Левина. Это был мир, в котором жили и умерли его отец и мать. Они жили тою жизнью, которая для Левина казалась идеалом всякого совершенства и которую он мечтал возобновить
с своею женой,
с своею семьей.
Он
знал,
что у ней есть муж, но не верил в существование его и поверил в него вполне, только когда увидел его,
с его головой, плечами и ногами в черных панталонах; в особенности когда он увидал, как этот муж
с чувством собственности спокойно взял ее руку.
Еще в то время, как он подходил к Анне Аркадьевне сзади, он заметил
с радостью,
что она чувствовала его приближение и оглянулась было и,
узнав его, опять обратилась к мужу.
Казалось, очень просто было то,
что сказал отец, но Кити при этих словах смешалась и растерялась, как уличенный преступник. «Да, он всё
знает, всё понимает и этими словами говорит мне,
что хотя и стыдно, а надо пережить свой стыд». Она не могла собраться
с духом ответить что-нибудь. Начала было и вдруг расплакалась и выбежала из комнаты.
Долли,
с своей стороны, поняла всё,
что она хотела
знать; она убедилась,
что догадки ее были верны,
что горе, неизлечимое горе Кити состояло именно в том,
что Левин делал предложение и
что она отказала ему, а Вронский обманул ее, и
что она готова была любить Левина и ненавидеть Вронского.
Теперь она
знала всех их, как
знают друг друга в уездном городе;
знала, у кого какие привычки и слабости, у кого какой сапог жмет ногу;
знала их отношения друг к другу и к главному центру,
знала, кто за кого и как и
чем держится, и кто
с кем и в
чем сходятся и расходятся; но этот круг правительственных, мужских интересов никогда, несмотря на внушения графини Лидии Ивановны, не мог интересовать ее, и она избегала его.
Он
знал очень хорошо,
что в глазах этих лиц роль несчастного любовника девушки и вообще свободной женщины может быть смешна; но роль человека, приставшего к замужней женщине и во
что бы то ни стало положившего свою жизнь на то, чтобы вовлечь ее в прелюбодеянье,
что роль эта имеет что-то красивое, величественное и никогда не может быть смешна, и поэтому он
с гордою и веселою, игравшею под его усами улыбкой, опустил бинокль и посмотрел на кузину.
— Откуда я? — отвечал он на вопрос жены посланника. —
Что же делать, надо признаться. Из Буфф. Кажется, в сотый раз, и всё
с новым удовольствием. Прелесть! Я
знаю,
что это стыдно; но в опере я сплю, а в Буффах до последней минуты досиживаю, и весело. Нынче…
То,
что почти целый год для Вронского составляло исключительно одно желанье его жизни, заменившее ему все прежние желания; то,
что для Анны было невозможною, ужасною и тем более обворожительною мечтою счастия, — это желание было удовлетворено. Бледный,
с дрожащею нижнею челюстью, он стоял над нею и умолял успокоиться, сам не
зная, в
чем и
чем.
— То есть почему же даром? —
с добродушною улыбкой сказал Степан Аркадьич,
зная,
что теперь всё будет нехорошо для Левина.
— Оттого,
что у него стачки
с купцами; он дал отступного. Я со всеми ими имел дела, я их
знаю. Ведь это не купцы, а барышники. Он и не пойдет на дело, где ему предстоит десять, пятнадцать процентов, а он ждет, чтобы купить за двадцать копеек рубль.
— Да нет, нисколько, и не за
что. Я рад,
что мы объяснились. А
знаешь, утренняя тяга бывает хороша. Не поехать ли? Я бы так и не спал, а прямо
с тяги на станцию.
Но в последнее время она
узнала,
что сын отказался от предложенного ему, важного для карьеры, положения, только
с тем, чтоб оставаться в полку, где он мог видеться
с Карениной,
узнала,
что им недовольны за это высокопоставленные лица, и она переменила свое мнение.
Он думал о том,
что Анна обещала ему дать свиданье нынче после скачек. Но он не видал ее три дня и, вследствие возвращения мужа из-за границы, не
знал, возможно ли это нынче или нет, и не
знал, как
узнать это. Он виделся
с ней в последний раз на даче у кузины Бетси. На дачу же Карениных он ездил как можно реже. Теперь он хотел ехать туда и обдумывал вопрос, как это сделать.