Неточные совпадения
А именно:
все время, покуда она жила в доме (иногда месяца два-три), ее кормили и поили
за барским столом; кровать ее ставили в
той же комнате, где спала роженица, и, следовательно, ее кровью питали приписанных к этой комнате клопов; затем, по благополучном разрешении, ей уплачивали деньгами десять рублей на ассигнации и посылали зимой в ее городской дом воз или два разной провизии, разумеется, со всячинкой.
Дети в нашей семье (впрочем, тут я разумею, по преимуществу, матушку, которая давала тон
всему семейству) разделялись на две категории: на любимых и постылых, и так как высшее счастие жизни полагалось в еде,
то и преимущества любимых над постылыми проявлялись главным образом
за обедом.
Сверх
того, он слывет набожным человеком, заправляет
всеми церковными службами, знает, когда нужно класть земные поклоны и умиляться сердцем, и усердно подтягивает дьячку
за обедней.
А кроме
того, сколько еще других дел — и везде она поспевай,
все к ней
за приказаниями бегут!
Докладывают, что ужин готов. Ужин представляет собой повторение обеда,
за исключением пирожного, которое не подается. Анна Павловна зорко следит
за каждым блюдом и замечает, сколько уцелело кусков. К великому ее удовольствию, телятины хватит на
весь завтрашний день, щец тоже порядочно осталось, но с галантиром придется проститься. Ну, да ведь и
то сказать — третий день галантир да галантир! можно и полоточком полакомиться, покуда не испортились.
Весь этот день я был радостен и горд. Не сидел, по обыкновению, притаившись в углу, а бегал по комнатам и громко выкрикивал: «Мря, нря, цря, чря!»
За обедом матушка давала мне лакомые куски, отец погладил по голове, а тетеньки-сестрицы, гостившие в
то время у нас, подарили целую тарелку с яблоками, турецкими рожками и пряниками. Обыкновенно они делывали это только в дни именин.
Тем не менее, как женщина изобретательная, она нашлась и тут. Вспомнила, что от старших детей остались книжки, тетрадки, а в
том числе и прописи, и немедленно перебрала
весь учебный хлам. Отыскав прописи, она сама разлиновала тетрадку и, усадив меня
за стол в смежной комнате с своей спальней, указала, насколько могла, как следует держать в руках перо.
— Что помещики! помещики-помещики, а какой в них прок? Твоя маменька и богатая, а много ли она на попа расщедрится.
За всенощную двугривенный, а не
то и
весь пятиалтынный. А поп между
тем отягощается, часа полтора на ногах стоит. Придет усталый с работы, — целый день либо пахал, либо косил, а тут опять полтора часа стой да пой! Нет, я от своих помещиков подальше. Первое дело, прибыток от них пустой, а во-вторых, он же тебя жеребцом или шалыганом обозвать норовит.
На одном из подобных собеседований нас застала однажды матушка и порядочно-таки рассердилась на отца Василия. Но когда последний объяснил, что я уж почти
всю науку произошел, а вслед
за тем неожиданно предложил, не угодно ли, мол, по-латыни немножко барчука подучить,
то гнев ее смягчился.
Все это, конечно, усвоивалось мною беспорядочно, без всякой системы,
тем не менее запас фактов накоплялся, и я не раз удивлял родителей, рассказывая
за обедом такие исторические эпизоды, о которых они и понятия не имели.
Все в доме усердно молились, но главное значение молитвы полагалось не в сердечном просветлении, а в
тех вещественных результатах, которые она, по общему корыстному убеждению, приносила
за собой.
Когда я в первый раз познакомился с Евангелием, это чтение пробудило во мне тревожное чувство. Мне было не по себе. Прежде
всего меня поразили не столько новые мысли, сколько новые слова, которых я никогда ни от кого не слыхал. И только повторительное,
все более и более страстное чтение объяснило мне действительный смысл этих новых слов и сняло темную завесу с
того мира, который скрывался
за ними.
Матушка волнуется, потому что в престольный праздник она чувствует себя бессильною. Сряду три дня идет по деревням гульба, в которой принимает деятельное участие сам староста Федот. Он не является по вечерам
за приказаниями, хотя матушка машинально всякий день спрашивает, пришел ли Федотка-пьяница, и всякий раз получает один и
тот же ответ, что староста «не годится». А между
тем овсы еще наполовину не сжатые в поле стоят,
того гляди, сыпаться начнут, сенокос тоже не
весь убран…
Анфиса Порфирьевна слегка оживилась. Но по мере
того, как участь ее смягчалась, сердце
все больше и больше разгоралось ненавистью. Сидя
за обедом против мужа, она не спускала с него глаз и
все думала и думала.
Происшествие это случилось у
всех на знати. И странное дело! —
тем же самым соседям, которые по поводу Улитиных истязаний кричали: «Каторги на него, изверга, мало!» — вдруг стало обидно
за Николая Абрамыча.
Несмотря, однако ж, на
все старания поравнять приходы, случалось, что один богатей давал
за славление четвертак, а соответствующий, в приходе другого попа,
за то же самое давал двугривенный.
Замечательно, что хотя Уголок (бывшая усадьба тетенек-сестриц) находился
всего в пяти верстах от Заболотья и там домашнее хозяйство шло своим чередом, но матушка никогда не посылала туда
за провизией, под
тем предлогом, что разновременными требованиями она может произвести путаницу в отчетности. Поэтому зерно и молочные скопы продавались на месте прасолам, а живность зимой полностью перевозилась в Малиновец.
Входил гость,
за ним прибывал другой, и никогда не случалось, чтобы кому-нибудь чего-нибудь недостало.
Всего было вдоволь: индейка так индейка, гусь так гусь. Кушайте на здоровье, а ежели мало, так и цыпленочка можно велеть зажарить. В четверть часа готов будет. Не
то что в Малиновце, где один гусиный полоток на
всю семью мелкими кусочками изрежут, да еще норовят, как бы и на другой день осталось.
Целый день прошел в удовольствиях. Сперва чай пили, потом кофе, потом завтракали, обедали, после обеда десерт подавали, потом простоквашу с молодою сметаной, потом опять пили чай, наконец ужинали. В особенности мне понравилась
за обедом «няня», которую я два раза накладывал на тарелку. И у нас, в Малиновце, по временам готовили это кушанье, но оно было куда не так вкусно. Ели исправно, губы у
всех были масленые, даже глаза искрились. А тетушка между
тем все понуждала и понуждала...
— Да, хлеб. Без хлеба тоже худо. Хлеб, я тебе скажу, такое дело; нынче ему урожай, а в будущем году семян не соберешь. Либо град, либо засуха, либо что. Нынче он шесть рублей четверть, а в будущем году тридцать рублей
за четверть отдашь! Поэтому которые хозяева с расчетом живут,
те в урожайные года хлеба не продают, а дождутся голодухи да
весь запас и спустят втридорога.
— Что, небось, узнал в
ту пору, как кузькину мать зовут! — смеется дедушка, а
за ним и
все присутствующие.
За обедом повторялись
те же сцены и велся
тот же разговор, что и в Малиновце, а отобедавши,
все ложились спать, в
том числе и сестра, которая была убеждена, что послеобеденный сон на
весь вечер дает ей хороший цвет лица.
Зато сестру одевали как куколку и приготовляли богатое приданое. Старались делать последнее так, чтоб
все знали, что в таком-то доме есть богатая невеста. Кроме
того, матушка во всеуслышанье объявляла, что
за дочерью триста незаложенных душ и надежды в будущем.
Сестра встает, а
за нею
все присутствующие переходят в зал. Раздается «
тема»,
за которою следует обычная вариационная путаница. Стриженый слегка припевает.
Во всяком случае, в боковушке
все жили в полном согласии. Госпожи «
за любовь» приказывали, Аннушка — «
за любовь» повиновалась. И если по временам барышни называли свою рабу строптивою,
то это относилось не столько к внутренней сущности речей и поступков последней, сколько к их своеобразной форме.
Преследуя исключительно одну и
ту же мысль, они давным-давно исчерпали
все ее содержание, но имели
за собой
то преимущество, что обращались к такой среде, которая никогда не могла достаточно насытиться ими.
Я, впрочем, довольно смутно представлял себе Маврушу, потому что она являлась наверх
всего два раза в неделю, да и
то в сумерки. В первый раз, по пятницам, приходила
за мукой, а во второй, по субботам, Павел приносил громадный лоток, уставленный стопками белого хлеба и просвир, а она следовала
за ним и сдавала напеченное с веса ключнице. Но
за семейными нашими обедами разговор о ней возникал нередко.
Наконец девушки
всей толпой обступили его и увели. А вслед
за тем кучер Алемпий (он исправлял при усадьбе должность заплечного мастера), как говорится, на обе корки отодрал московского гостя.
Тут же,
за обедом, брат Степан окрестил гостя Ванькой-Каином, и кличка эта так
всем по вкусу пришлась, что с
той же минуты вошла в общий обиход.
Тем не менее для Степана выдумка его не обошлась даром. Вечером, встретивши своего крестника, он с обычною непринужденностью спросил его...
В
то время обряд отсылки строптивых рабов в рекрутское присутствие совершался самым коварным образом.
За намеченным субъектом потихоньку следили, чтоб он не бежал или не повредил себе чего-нибудь, а затем в условленный момент внезапно со
всех сторон окружали его, набивали на ноги колодки и сдавали с рук на руки отдатчику.
Вообще
вся его жизнь представляла собой как бы непрерывное и притом бессвязное сновидение. Даже когда он настоящим манером спал,
то видел сны, соответствующие его должности. Либо печку топит, либо
за стулом у старого барина во время обеда стоит с тарелкой под мышкой, либо комнату метет. По временам случалось, что вдруг среди ночи он вскочит, схватит спросонок кочергу и начнет в холодной печке мешать.
Конечно, постоянно иметь перед глазами «олуха» было своего рода божеским наказанием; но так как
все кругом так жили,
все такими же олухами были окружены,
то приходилось мириться с этим фактом.
Все одно: хоть ты ему говори, хоть нет, — ни слова, ни даже наказания, ничто не подействует, и олух, сам
того не понимая, поставит-таки на своем. Хорошо, хоть вина не пьет — и
за то спасибо.
—
Все равно, ежели и в старину отцы продались, мы
за их грех отвечать должны. Нет
того греха тяжеле, коли кто волю свою продал.
Все равно что душу.
— Тяжко мне… видения вижу! Намеднись встал я ночью с ларя, сел, ноги свесил… Смотрю, а вон в
том углу Смерть стоит. Череп — голый, ребра с боков выпятились… ровно шкилет. «
За мной, что ли?» — говорю… Молчит. Три раза я ее окликнул, и
все без ответа. Наконец не побоялся, пошел прямо к ней — смотрю, а ее уж нет. Только беспременно это онаприходила.
Но
всего дороже в нем было
то, что, соблюдая господский интерес, он и
за крестьян заступался.
— Ешь, брат! — говорит он, — у меня свое, не краденое! Я не
то, что другие-прочие; я
за все чистыми денежками плачу. Коли своих кур не случится — покупаю; коли яиц нет — покупаю! Меня, брат, в город не вызовут.
И съели и выпили у него
за это время с три пропасти, но когда наступил срок выборов,
то в губернский город отправились
всё те же выборные элементы, как и всегда, и поднесли Федору Васильичу на блюде белые шары.
Несмотря на
то, что вопрос поставлен был бесповоротно и угрожал в корне изменить
весь строй русской жизни,
все продолжали жить спустя рукава,
за исключением немногих; но и эти немногие сосредоточили свои заботы лишь на
том, что под шумок переселяли крестьян на неудобные земли и
тем уготовали себе в будущем репрессалии.
Распоряжение это сделано под предлогом устранения пожарных случаев, но, в сущности, для
того, чтоб ни одной минуты барской работы, даже для приготовления пищи, не пропадало, так как и мужики и бабы
всю неделю ежедневно,
за исключением праздников, ходят на барщину.
Сердце Пустотелова радостно бьется в груди: теперь уж никакой неожиданности опасаться нельзя. Он зорко следит
за молотьбой, но дни становятся
все короче и короче, так что приходится присутствовать на гумне не больше семи-восьми часов в сутки. И чем дальше,
тем будет легче. Пора и отдохнуть.
Приезды не мешают, однако ж, Арсению Потапычу следить
за молотьбой.
Все знают, что он образцовый хозяин, и понимают, что кому другому, а ему нельзя не присмотреть
за работами; но, сверх
того, наступили самые короткие дни, работа идет не больше пяти-шести часов в сутки, и Пустотелов к обеду уж совсем свободен. Иногда, впрочем, он и совсем освобождает себя от надзора; придет в ригу на какой-нибудь час, скажет мужичкам...
Тем не менее, как ни оторван был от жизни идеализм сороковых годов, но лично своим адептам он доставлял поистине сладкие минуты. Мысли горели, сердца учащенно бились,
все существо до краев переполнялось блаженством. Спасибо и
за это. Бывают сермяжные эпохи, когда душа жаждет, чтобы хоть шепотом кто-нибудь произнес: sursum corda! [Горе имеем сердца! (лат.)] — и не дождется…
Пришлось обращаться
за помощью к соседям. Больше других выказали вдове участие старики Бурмакины, которые однажды, под видом гощения, выпросили у нее младшую дочь Людмилу, да так и оставили ее у себя воспитывать вместе с своими дочерьми. Дочери между
тем росли и из хорошеньких девочек сделались красавицами невестами. В особенности, как я уж сказал, красива была Людмила, которую
весь полк называл не иначе, как Милочкой. Надо было думать об женихах, и тут началась для вдовы целая жизнь тревожных испытаний.
Заварили майорский чай, и, несмотря на отвычку,
все с удовольствием приняли участие в чаепитии. Майор пил пунш
за пуншем, так что Калерии Степановне сделалось даже жалко. Ведь он ни чаю, ни рому назад не возьмет — им бы осталось, — и вдруг, пожалуй,
всю бутылку
за раз выпьет! Хоть бы на гогель-могель оставил! А Клобутицын продолжал пить и в
то же время
все больше и больше в упор смотрел на Машу и про себя рассуждал...
—
За все…
за то, что я мало говорю, занять никого не умею…
Платье заказали, но чересчур роскошное. Знакомые у Бурмакина были простые, и вечера у них тоже простые. Понадобилось другое платье, простенькое. Бурмакин и тут не рассчитал.
За другим платьем понадобилось третье, потому что нельзя же
все в одном и
том же платье ездить…
За тем да
за сем (как она выражалась) веселая барышня совсем позабыла выйти замуж и, только достигши тридцати лет, догадалась влюбиться в канцелярского чиновника уездного суда Слепушкина, который был моложе ее лет на шесть и умер чахоткой, года полтора спустя после свадьбы, оставив жену беременною. Мужа она страстно любила и
все время, покуда его точил жестокий недуг, самоотверженно
за ним ухаживала.
За завтраком Марья Маревна рассказала
все подробности своей скитальческой жизни, и чем больше развертывалась перед глазами радушных хозяев повесть ее неприглядного существования,
тем больше загоралось в сердцах их участие к бедной страдалице матери.
Отец еще
за чаем объявил, что на дворе
всего три градуса холода, а так как санный путь только что стал,
то лошади, наверное, побегут бойко и незаметно доставят нас в Лыково.
Нас, детей Затрапезных, сверстники недолюбливают. Быстрое обогащение матушки вызвало зависть в соседях. Старшие, конечно, остерегаются высказывать это чувство, но дети не чинятся. Они пристают к нам с самыми ехидными вопросами, сюжетом для которых служит скопидомство матушки и
та приниженная роль, которую играет в доме отец. В особенности неприятна в этом отношении Сашенька Пустотелова, шустрая девочка, которую
все боятся
за ее злой язык.