Неточные совпадения
Оба замолчали. Все
было тихо. Только колесо, освещенное месяцем, продолжало шуметь и вертеться. Где-то в дальнем болоте кричал дергач. Сова завывала
порой в гущине леса.
— Елена Дмитриевна, — сказал боярин, — полно, вправду ли не люб тебе Вяземский? Подумай хорошенько. Знаю, доселе он
был тебе не по сердцу; да ведь у тебя, я чаю, никого еще нет на мысли, а до той
поры сердце девичье — воск: стерпится, слюбится?
Православные покоились в своих опочивальнях, и не
было никого, кто бы гневил бога, гуляя по улицам, ибо бог и человеку, и всякой твари велел покоиться в полуденную
пору; а грешно идти против воли божией, разве уж принудит неотложное дело.
— Многое, князь, многое стало на Москве не так, как
было, с тех
пор как учинил государь на Руси опричнину!
Много сокрытого узнавала Онуфревна посредством гаданья и никогда не ошибалась. В самое величие князя Телепнева — Иоанну тогда
было четыре года — она предсказала князю, что он умрет голодною смертью. Так и сбылось. Много лет протекло с тех
пор, а еще свежо
было в памяти стариков это предсказанье.
Может
быть, Иоанн, когда успокоилась встревоженная душа его, приписал поступок любимца обманутому усердию; может
быть, не вполне отказался от подозрений на царевича. Как бы то ни
было, Скуратов не только не потерял доверия царского, но с этой
поры стал еще драгоценнее Иоанну. Доселе одна Русь ненавидела Малюту, теперь стал ненавидеть его и самый царевич; Иоанн
был отныне единственною опорой Малюты. Общая ненависть ручалась царю за его верность.
В ту
пору колесо
было справа, а теперь слева; в ту
пору камора стояла окном к мельнице, а дверью к лесу, а теперь стоит окном к лесу, а дверью к мельнице!
— Я пришел, — ответил спокойно Годунов, —
быть у допроса твоего вместе с Григорьем Лукьяновичем. Отступаться мне не от чего; я никогда не мыслил к тебе и только, ведая государево милосердие, остановил в ту
пору заслуженную тобою казнь!
— Да пошел раз в горы, с камней лыки драть, вижу, дуб растет, в дупле жареные цыплята пищат. Я влез в дупло, съел цыплят, потолстел, вылезти не могу! Как тут
быть? Сбегал домой за топором, обтесал дупло, да и вылез; только тесамши-то, видно, щепками глаза засорил; с тех
пор ничего не вижу: иной раз щи хлебаю, ложку в ухо сую; чешется нос, а я скребу спину!
Когда придет тебе
пора ехать, я вместе с братиею
буду молиться, дабы, где ты ни пойдешь, бог везде исправил путь твой!
Родина ты моя, родина! Случалось и мне в позднюю
пору проезжать по твоим пустыням! Ровно ступал конь, отдыхая от слепней и дневного жару; теплый ветер разносил запах цветов и свежего сена, и так
было мне сладко, и так
было мне грустно, и так думалось о прошедшем, и так мечталось о будущем. Хорошо, хорошо ехать вечером по безлюдным местам, то лесом, то нивами, бросить поводья и задуматься, глядя на звезды!
— Да это она и
есть, сокол ты наш, она-то и
есть, Рязанская-то. Мы на самом кресте живем. Вот прямо пойдет Муромская, а налево Владимирская, а сюда вправо на Рязань! Да не езди теперь, родимый ты наш, не езди теперь, не такая
пора; больно стали шалить на дороге. Вот вчера целый обоз с вином ограбили. А теперь еще, говорят, татары опять проявились. Переночуй у нас, батюшка ты наш, отец ты наш, сокол ты наш, сохрани бог, долго ль до беды!
От покрова пошел мне девятнадцатый год, а поверишь ли, до сей
поры не с кем
было добрым словом перемолвиться.
Да с тех
пор, как бросили Москву, и потехи-то не
было.
— Нет, ребятушки, — сказал Перстень, — меня не просите. Коли вы и не пойдете с князем, все ж нам дорога не одна. Довольно я погулял здесь,
пора на родину. Да мы же и повздорили немного, а порванную веревку как ни вяжи, все узел
будет. Идите с князем, ребятушки, или выберите себе другого атамана, а лучше послушайтесь моего совета, идите с князем; не верится мне после нашего дела, чтобы царь и его и вас не простил!
— Эх, конь! — говорил он, топая ногами и хватаясь в восхищении за голову, — экий конь! подумаешь. И не видывал такого коня! Ведь всякие перебывали, а небось такого бог не послал! Что бы, — прибавил он про себя, — что бы
было в ту
пору этому седоку, как он
есть, на Поганую Лужу выехать! Слышь ты, — продолжал он весело, толкая локтем товарища, — слышь ты, дурень, который конь тебе боле по сердцу?
— Государь, — ответил князь, которого лицо
было покрыто смертельною бледностью, — ворог мой испортил меня! Да к тому ж я с тех
пор, как оправился, ни разу брони не надевал. Раны мои открылись; видишь, как кровь из-под кольчуги бежит! Дозволь, государь, бирюч кликнуть, охотника вызвать, чтобы заместо меня у поля стал!
— Борис, — сказал он Годунову, — тому скоро два года, я боярина Дружину за такой же ответ выдал тебе головою. Но, видно, мне
пора изменить мой обычай. Должно
быть, уж не мы земским, а земские нам
будут указывать! Должно
быть, уж я и в домишке моем не хозяин! Придется мне, убогому, забрать свою рухлядишку и бежать с людишками моими куда-нибудь подале! Прогонят они меня отсюда, калику перехожего, как от Москвы прогнали!
— Как же мне потешать тебя, государь? — спросил он, положив локти на стол, глядя прямо в очи Ивану Васильевичу. — Мудрен ты стал на потехи, ничем не удивишь тебя! Каких шуток не перешучено на Руси, с тех
пор как ты государишь! Потешался ты, когда
был еще отроком и конем давил народ на улицах; потешался ты, когда на охоте велел псарям князя Шуйского зарезать; потешался, когда выборные люди из Пскова пришли плакаться тебе на твоего наместника, а ты приказал им горячею смолою бороды палить!
Иоанн, в первом
порыве раздражения, обрек
было его на самые страшные муки; но, по непонятной изменчивости нрава, а может
быть, и вследствие общей любви москвитян к боярину, он накануне казни отменил свои распоряжения и осудил его на менее жестокую смерть.
— Слышал я, князь, слышал, как ты с ними татар разбил; но ведомо ли тебе, что с тех
пор на Москве
было?
— Послушай, князь, ты сам себя не бережешь; такой, видно, уж нрав у тебя; но бог тебя бережет. Как ты до сих
пор ни лез в петлю, а все цел оставался. Должно
быть, не написано тебе пропасть ни за что ни про что. Кабы ты с неделю тому вернулся, не знаю, что бы с тобой
было, а теперь, пожалуй,
есть тебе надежда; только не спеши на глаза Ивану Васильевичу; дай мне сперва увидеть его.
— Нельзя, Борис Федорыч,
пора мне к своим! Боюсь, чтоб они с кем не повздорили. Кабы царь
был в Слободе, мы прямо б к нему с повинною пришли, и пусть бы случилось, что богу угодно; а с здешними душегубцами не убережешься. Хоть мы и в сторонке, под самым лесом остановились, а все же может какой-нибудь объезд наехать!
—
Будет! — сказал Кольцо, следивший заботливо за детиной, — довольно пялить царскую кольчугу-то! Пожалуй, разорвешь ее, медведь! Государь, — продолжал он, — кольчуга добрая, и
будет Ермолаю Тимофеичу в самую
пору; а этот потому пролезть не может, что ему кулаки мешают. Этаких кулаков ни у кого нет, окроме его!