Неточные совпадения
Прежде Гоголь в беседе с близкими знакомыми выражал много добродушия и охотно вдавался во все капризы своего юмора и воображения; теперь он был очень скуп на слова, и все, что ни говорил, говорил,
как человек, у которого неотступно пребывала в голове мысль, что «с словом надобно обращаться честно», или который исполнен
сам к себе глубокого почтения.
Весело было теперь князю и легко на сердце возвращаться на родину. День был светлый, солнечный, один из тех дней, когда вся природа дышит чем-то праздничным, цветы кажутся ярче, небо голубее, вдали прозрачными струями зыблется воздух, и человеку делается так легко,
как будто бы душа его
сама перешла в природу, и трепещет на каждом листе, и качается на каждой былинке.
— Эхва! — сказал он весело, — вишь,
как они, батюшка, тетка их подкурятина, справляют Аграфену Купальницу-то! Уж не поотдохнуть ли нам здесь? Кони-то заморились, да и нам-то, поемши, веселее будет ехать. По сытому брюху, батюшка,
сам знаешь, хоть обухом бей!
—
Как, на царской дороге, под
самою Москвой, разбойники грабят и убивают крестьян! Да что же делают ваши сотские да губные старосты?
Как они терпят, чтобы станичники себя царскими людьми называли?
— Тьфу, тетка их подкурятина! — сказал наконец
сам про себя Михеич, — что за народ! Словно вьюны
какие! Думаешь, вот поймал их за хвост, а они тебе промеж пальцев!
— Вижу: метлы да песьи морды,
как у того разбойника. Стало, и в
самом деле царские люди, коль на Москве гуляют! Наделали ж мы дела, боярин, наварили каши!
Боярин Морозов уже с час,
как отдыхал в своей опочивальне. Елена с сенными девушками сидела под липами на дерновой скамье, у
самого частокола. На ней был голубой аксамитный летник с яхонтовыми пуговицами. Широкие кисейные рукава, собранные в мелкие складки, перехватывались повыше локтя алмазными запястьями, или зарукавниками. Такие же серьги висели по
самые плечи; голову покрывал кокошник с жемчужными наклонами, а сафьянные сапожки блестели золотою нашивкой.
— Не вдруг, девушки! Мне с
самого утра грустно.
Как начали к заутрене звонить да увидела я из светлицы,
как народ божий весело спешит в церковь, так, девушки, мне стало тяжело… и теперь еще сердце надрывается… а тут еще день выпал такой светлый, такой солнечный, да еще все эти уборы, что вы на меня надели… скиньте с меня запястья, девушки, скиньте кокошник, заплетите мне косу по-вашему, по-девичьи!
— Говоришь, а
сама не знаешь! — перебила ее другая девушка. —
Какие под Москвой русалки! Здесь их нет и заводу. Вот на Украине, там другое дело, там русалок гибель. Сказывают, не одного доброго молодца с ума свели. Стоит только раз увидеть русалку, так до смерти все по ней тосковать будешь; коли женатый — бросишь жену и детей, коли холостой — забудешь свою ладушку!
Увидя мужчину, Елена хотела скрыться; но, бросив еще взгляд на всадника, она вдруг стала
как вкопанная. Князь также остановил коня. Он не верил глазам своим. Тысяча мыслей в одно мгновение втеснялись в его голову, одна другой противореча. Он видел пред собой Елену, дочь Плещеева-Очина, ту
самую, которую он любил и которая клялась ему в любви пять лет тому назад. Но
каким случаем она попала в сад к боярину Морозову?
Прежде бывало, коли кто донес на тебя, тот и очищай
сам свою улику; а теперь
какая у него ни будь рознь в словах, берут тебя и пытают по одной язычной молвке!
Временем царь
как будто приходил в себя, и каялся, и молился, и плакал, и
сам назывался смертным убойцею и сыроядцем.
Оглянувшись последний раз на Елену, Серебряный увидел за нею, в глубине сада, темный человеческий образ. Почудилось ли то князю, или слуга
какой проходил по саду, или уж не был ли то
сам боярин Дружина Андреевич?
— Он
самый. Уж
как царь-то любит его; кажется, жить без него не может; а случись дело
какое, у кого совета спросят? Не у него, а у Бориса!
Как прикачнулась к его сердцу зазнобушка, сделался он
сам не свой.
Черты Бориса являли теперь,
как и в начале обеда, смесь проницательности, обдуманного смирения и уверенности в
самом себе.
— Государь, — продолжал Малюта, — намедни послал я круг Москвы объезд, для того, государь, так ли московские люди соблюдают твой царский указ?
Как вдруг неведомый боярин с холопями напал на объезжих людей. Многих убили до смерти, и больно изувечили моего стремянного. Он
сам здесь, стоит за дверьми, жестоко избитый! Прикажешь призвать?
На всех лицах изобразилось удивление, все глаза засверкали негодованием. Лишь один,
самый свирепый, не показывал гнева. Малюта был бледен
как смерть.
— Государь, — произнес Малюта в сильном волнении, — между добрыми слугами твоими теперь много пьяных, много таких, которые говорят, не помня, не спрошаючи разума! Не вели искать этого бражника, государь! Протрезвится,
сам не поверит,
какую речь пьяным делом держал!
— Мне давно тяжело с вами, батюшка; ты
сам знаешь; но я не доверял себе; с
самого детства только и слышал отовсюду, что царева воля — божья воля, что нет тяжелее греха,
как думать иначе, чем царь.
В гневе на
самого себя и на духа тьмы, он опять, назло аду и наперекор совести, начинал дело великой крови и великого поту, и никогда жестокость его не достигала такой степени,
как после невольного изнеможенья.
Еще в
самое то время,
как начался разговор между царем и Скуратовым, царевич с своими окольными въехал на двор, где ожидали его торговые люди черных сотен и слобод, пришедшие от Москвы с хлебом-солью и с челобитьем.
И
как чародей пугается недоброй силы, которую
сам он вызвал, так Малюта испугался выражения, которое слова его вызвали на чертах Иоанна.
В то
самое время,
как они торопились и погоняли коней, другие молодцы, недоброго вида, собирались в дремучем лесу недалеко от Поганой Лужи.
Удалое товарищество разделилось на разные кружки. В
самой средине поляны варили кашу и жарили на прутьях говядину. Над трескучим огнем висели котлы; дым отделялся сизым облаком от зеленого мрака, окружавшего поляну
как бы плотною стеной. Кашевары покашливали, терли себе глаза и отворачивались от дыму.
Наконец парень образумился. Он перестал драться и остановился посреди опрокинутых и разбитых горшков, почесывая затылок,
как будто желая сказать: «Что ж это я, в
самом деле, наделал!»
В то
самое время,
как Малюта и Хомяк, сопровождаемые отрядом опричников, везли незнакомца к Поганой Луже, Серебряный сидел в дружеской беседе с Годуновым за столом, уставленным кубками.
— И отдал бы душу, Никита Романыч, — сказал он, — на пятом, много на десятом воре; а достальные все-таки б зарезали безвинного. Нет; лучше не трогать их, князь; а
как станут они обдирать убитого, тогда крикнуть, что Степка-де взял на себя более Мишки, так они и
сами друг друга перережут!
Но, вглядевшись пристальнее во всадника, князь в
самом деле узнал Михеича. Старик был бледен
как смерть. Седла под ним не было; казалось, он вскочил на первого коня, попавшегося под руку, а теперь, вопреки приличию, влетел на двор, под
самые красные окна.
Сам Перстень, раненный в руку, уже слабее разил чеканом,
как новый свист раздался в лесу.
И не успел он кончить речи,
как Коршун с своим отрядом ударил на опричников, и зачался меж ними бой великий, свальный,
самый красный.
—
Как? — сказал он, — это
сам царевич? Сын государев? Так вот за кого бог привел постоять! Так вот кого они, собаки, связамши везли!
— А знаешь ли, — продолжал строго царевич, — что таким князьям,
как ты, высокие хоромы на площади ставят и что ты
сам своего зипуна не стоишь? Не сослужи ты мне службы сегодня, я велел бы тем ратникам всех вас перехватать да к Слободе привести. Но ради сегодняшнего дела я твое прежнее воровство на милость кладу и батюшке-царю за тебя слово замолвлю, коли ты ему повинную принесешь!
—
Как? — сказал удивленный царевич, — ты не хочешь оставить воровства своего, когда я
сам тебе мой упрос обещаю? Видно, грабить-то по дорогам прибыльнее, чем честно жить?
Может быть, Иоанн, когда успокоилась встревоженная душа его, приписал поступок любимца обманутому усердию; может быть, не вполне отказался от подозрений на царевича.
Как бы то ни было, Скуратов не только не потерял доверия царского, но с этой поры стал еще драгоценнее Иоанну. Доселе одна Русь ненавидела Малюту, теперь стал ненавидеть его и
самый царевич; Иоанн был отныне единственною опорой Малюты. Общая ненависть ручалась царю за его верность.
— Да что ты, с ума спятил? — сказал Хомяк, злобно усмехаясь. — Князь князем, а я
сам по себе. Коли мне хочется погулять, кому
какое дело?
В то
самое время,
как разговор этот происходил у ворот, Морозов, остановив Серебряного, вошел на половину Елены.
Ей живо представилось,
как в радуницу, перед
самой свадьбой, она, по обычаю сирот, пошла на могилу матери, поставила под крестом чашу с красными яйцами, мысленно христосовалась с матерью и просила благословения на любовь и союз с Морозовым.
Вы спознались ночью, в саду у ограды, в тот
самый вечер, когда я принял и обласкал его
как сына.
Долго еще шумели и грабили опричники, и когда поехали они, навьючив лошадей тяжелою добычей, то еще долго после их отъезда видно было зарево над местом, где недавно стоял дом Дружины Андреевича; и Москва-река, протекая мимо, до
самого утра играла огненными струями,
как растопленным золотом.
— Не взыщи, батюшка, — сказал мельник, вылезая, — виноват, родимый, туг на ухо, иного сразу не пойму! Да к тому ж, нечего греха таить,
как стали вы, родимые, долбить в дверь да в стену, я испужался, подумал, оборони боже, уж не станичники ли! Ведь тут, кормильцы, их
самые засеки и притоны. Живешь в лесу со страхом, все думаешь: что коли, не дай бог, навернутся!
Чудно и болезненно отозвались в груди Елены слова пьяного мельника.
Самые сокровенные мысли ее казались ему известны; он
как будто читал в ее сердце; лучина, воткнутая в стену, озаряла его сморщенное лицо ярким светом; серые глаза его были отуманены хмелем, но, казалось, проникали Елену насквозь. Ей опять сделалось страшно, она стала громко молиться.
— Да что ж ты, хозяин, забился,
как филин в дупло! Или меня впусти, или
сам выйди; так говорить несподручно!
«Вишь, тетка его подкурятина! — подумал Михеич, — куда вздумал посылать! Верст пять будет избушка, в ней жди до ночи, а там черт знает кто придет, больше скажет. Послал бы я тебя
самого туда, хрен этакий! Кабы не боярин, уж я бы дал тебе! Вишь,
какой, в
самом деле! Тьфу! Ну, Галка, нечего делать, давай искать чертовой избушки!»
—
Как же, батюшка! — продолжал Михеич, поглядывая сбоку на дымящийся горшок щей, который разбойники поставили на стол, — еще мельник сказал так: скажи, дескать, атаману, чтоб он тебя накормил и напоил хорошенько, примерно,
как бы
самого меня. А главное, говорит, чтоб выручил князя. Вот что, батюшка, мельник сказал.
— Да
как были мы в Слободе, так, бывало, видели,
как он хаживал в тюрьму пытать людей. Ключи, бывало, всегда с ним. А к ночи, бывало, он их к царю относит, а уж царь, всем ведомо, под
самое изголовье кладет.
— Ну так вишь ли! — сказал Перстень, опуская ложку в щи, —
какой тут бес твоему князю поможет? Ну говори
сам:
какой бес ему поможет?
В то
самое время,
как описанное происходило в тюрьме, Иоанн сидел в своем тереме, мрачный и недовольный.
—
Как не быть! — отвечал слепой, не запинаясь, — этот товар не переводится; есть у нас дядя Михей:
сам себя за волосы на вершок от земли подымает; есть тетка Ульяна: одна ходит на таракана.
— Не то, — отвечал старый разбойник, — уж взялся идти, небось оглядываться не стану; да только вот
сам не знаю, что со мной сталось; так тяжело на сердце,
как отродясь еще не бывало, и о чем ни задумаю, все опять то же да то же на ум лезет!