Так с волей пламенной, с упорством на челе, С отчаяньем в груди, со страстию во взоре Небесное Жуан пусть ищет на земле И в каждом торжестве себе готовит горе!
Гаснут дальней Альпухарры Золотистые края, На призывный звон гитары Выйдя, милая моя! Всех, кто скажет, что другая Здесь равняется с тобой, Всех, любовию сгорая, Всех зову на смертный бой! От лунного света Зардел небосклон, О, выйди, Нисета, Скорей на балкон!
От Севильи до Гранады, В тихом сумраке ночей, Раздаются серенады, Раздается стук мечей; Много крови, много песней Для прелестных льется дам, — Я же той, кто всех прелестней, Песнь и кровь мою отдам! От лунного света Горит небосклон, О, выйди, Нисета, Скорей на балкон!
Уж год к концу приходит, донна Анна, С тех пор, как страшный вас постиг удар. Ужели нет вам в горе облегченья? Отчаянью ужели нет конца? Все так же вы бледны и молчаливы, Все так же смотрит ваш недвижный взор; О, если бы на миг я вас увидел, Какою я когда-то вас знавал!
Пьер, со слезами радости на глазах, смотрел вокруг себя, не зная, что́ отвечать на поздравления и возобновления знакомств, с которыми окружили его. Он не признавал никаких знакомств; во всех людях этих он видел только братьев, с которыми сгорал нетерпением приняться за дело.
Он посидел около памятника с полчаса, потом прошелся по боковым аллеям, со шляпой в руке, поджидая и думая о том, сколько здесь, в этих могилах, зарыто женщин и девушек, которые были красивы, очаровательны, которые любили, сгорали по ночам страстью, отдаваясь, ласке.
Плохо верили обломовцы и душевным тревогам; не принимали за жизнь круговорота вечных стремлений куда-то, к чему-то; боялись как огня увлечения страстей; и как в другом месте тело у людей быстро сгорало от волканической работы внутреннего, душевного огня, так душа обломовцев мирно, без помехи утопала в мягком теле.