Вот в этом-то и закорючка. Уладить дело надо так, Чтобы, во что бы то ни стало, Все под носом ловил далекий он призрак И с толку сбился бы искатель идеала. Ведь черту, говорят, достаточно схватить Кого-нибудь хоть за единый волос, Чтоб душу всю его держать за эту нить И чтобы с ним она уж не боролась; А дон Жуан душой как ни высок И как ни велики в нем правила и твердость, Я у него один подметил волосок, Которому названье — гордость!
Теперь ты должен все нам рассказать, Что о своем ты знаешь господине: Каких он лет? И кто его друзья? И часто ль в церковь ходит он? И кто В интриге с ним? И что он говорит? И как он судит о священном братстве? Все должен откровенно ты поведать Или мученья пытки испытать.
Ну, что ж еще? Да! Часто ль ходит в церковь? Коль правду говорить — не слишком часто; Так, разве для забавы; да и то Когда в кого влюблен, то встречи ради.
Что говорит он про духовных лиц? Об инквизиции святой как мыслит? В его речах, с друзьями, за вином, Или с любезной в тайных разговорах Заметна ль ересь?
Мне говорили также про тебя, Что ты не уважаешь ни законов, Ни церкви, ни святыни; но я знаю, Твои ошибочно толкуют мысли. Не правда ли, со временем, когда Увидишь ты, что я тебя достойна, Ты все мне скажешь?
Ты часто Его благоразумию дивился И говорил, шутя, ему не раз: «Вы, дон Жуан, боюся, повредите Себе во мненье дам: в тот час, когда Другие им приносят серенады, Теряете вы золотое время Со мною, стариком!» Потом, когда Ко сну я отходила, часто ты, Со мной прощаясь, говорил: «Однако Мне нравится довольно дон Жуан...
Я оскорблять Жуана не намерен. Но… я сейчас с Октавьо говорил. Узнав из уст моих, что для него Надежды нет, хотел он удалиться, Искать хотел он смерти где-нибудь. Я удержал его — он был нам другом, — Я упросил его остаться с нами — Он здесь. Судьбе тяжелой он покорен. Но рана сердца глубока. Ты, Анна, Была к нему не без участья прежде. Он в горести, и много облегчило б Его твое приветливое слово… Скажи, согласна, ль ты его принять?
Он, мой враг смертельный, Убийца моего отца, губитель Всего, что было свято для меня, Он жив, он также видит это небо, Он воздухом одним со мною дышит, Он на одной живет со мной земле, Своим присутствием он заражает Тот мир, где жить я с ним осуждена, А вы, вы о любви мне говорите!
Вы с ним дрались! Он вышиб вашу шпагу! Он ранил вас! И думаете вы, Что долг вы свой исполнили, что можно Вам о любви теперь мне говорить! Да разве все вы совершили? Разве К нему законы чести применимы? Дрались вы разве с человеком? Как? Когда б с цепей сорвался хищный зверь И в бешенстве весь край опустошал бы, Ему бы также вызов вы послали?
На этот раз до мертвых нет мне дела. Иной заботой занят я. Вы помните, друзья, Наш давний спор про дон Жуана? Я говорил, что поздно или рано Он будет мой. И что ж? Свет победила мгла, Не понял той любви святого он значенья, Которая б теперь спасти его могла, И слепо он свершит над нею преступленье.
Он говорит о смерти! Боже правый! О смерти он дерзает говорить, Тот, кто всегда кровавой смертью дышит, Кому она послушна, как раба! Где дон Октавьо? Отвечайте, где он?
Октавио убит. Донна Анна хочет говорить, он ее предупреждает. Я не искал Его погибели. Он сам хотел Со мною биться. Я не мог ему Подставить горла, как овца; но я Завидую теперь его судьбе.
С утра они в молельне заперлись. Я подходил на цыпочках ко двери: Там тихо все; порой лишь слышны вздохи, А иногда невнятное рыданье Да увещанья честного отца. Должно быть, дон Жуан великий грешник! Во время рейса дон Йеронимо Мне говорил, что у него от папы Инструкция особенная есть Насчет сего еретика, Жуана.
Предложения из русской классики со словом «говаривать»
Сын Дубровского воспитывался в Петербурге, дочь Кирила Петровича росла в глазах родителя, и Троекуров часто говаривал Дубровскому: «Слушай, брат, Андрей Гаврилович: коли в твоем Володьке будет путь, так отдам за него Машу; даром что он гол как сокол».
К тому же замкнутый образ жизни Лонгрена освободил теперь истерический язык сплетни; про матроса говаривали, что он где-то кого-то убил, оттого, мол, его больше не берут служить на суда, а сам он мрачен и нелюдим, потому что «терзается угрызениями преступной совести».
Учитель российской грамматики, Никифор Тимофеевич Деепричастие, говаривал, что если бы все у него были так старательны, как Шпонька, то он не носил бы с собою в класс кленовой линейки, которою, как сам он признавался, уставал бить по рукам ленивцев и шалунов.
В неё включены живые свидетельства, простые, бесхитростные, со всеми особенностями устной речи рассказы тех, кто лично знал старца, – подлинные сокровища, жемчуг духовный, как говаривали когда-то.
Карл Пятый, римский император, говаривал, что ишпанским языком с богом, французским — с друзьями, немецким — с неприятельми, италиянским — с женским полом говорить прилично. Но если бы он российскому языку был искусен, то, конечно, к тому присовокупил бы, что им со всеми оными говорить пристойно, ибо нашёл бы в нём великолепие ишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность итальянского, сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языков.
В неё включены живые свидетельства, простые, бесхитростные, со всеми особенностями устной речи рассказы тех, кто лично знал старца, – подлинные сокровища, жемчуг духовный, как говаривали когда-то.
Нередко говаривал я единодушной братии, при келейных беседах, то, что считаю себя обязанным теперь начертать и пером на бумаге.