Неточные совпадения
— Да ты
что прикидываешься, хитрец, будто ничего
не знаешь, а? Я вот сейчас получил бумагу. По приказанию высшего морского начальства, ты назначен
на корвет «Коршун» в кругосветное плавание
на три года. Через две недели корвет уходит. Ну,
что, доволен? Кто это за тебя хлопотал,
что тебя назначили раньше окончания курса? Редкий пример…
— А то кто же? Конечно, я! — весело отвечал старик, видимо любуясь своим племянником, очень походившим
на покойного любимого брата адмирала. — Третьего дня встретился с управляющим морским министерством, узнал,
что «Коршун» идет в дальний вояж [Моряки старого времени называли кругосветное путешествие дальним вояжем.], и попросил… Хоть и
не люблю я за родных просить, а за тебя попросил… Да… Спасибо министру, уважил просьбу. И ты, конечно, рад, Володя?
—
Что?! Как? Да ты в своем ли уме?! — почти крикнул адмирал, отступая от Володи и взглядывая
на него своими внезапно загоревшимися глазками, как
на человека, действительно лишившегося рассудка. — Тебе выпало редкое счастье поплавать смолоду в океанах, сделаться дельным и бравым офицером и повидать свет, а ты
не рад… Дядя за него хлопотал, а он…
Не ожидал я этого, Володя…
Не ожидал…
Что же ты хочешь сухопутным моряком быть,
что ли?.. У маменьки под юбкой все сидеть? — презрительно кидал он.
— А я-то, старый дурак, думал,
что у моего племянника в голове кое-что есть,
что он, как следует, молодчина,
на своего отца будет похож, а он… скажите, пожалуйста!.. «Совсем даже
не рад!»…
Чему ж вы были бы рады-с?
Что же вы молчите-с?.. Извольте объяснить-с, почему вы
не рады-с? — горячился и кричал старик, переходя
на «вы» и уснащая свою речь частицами «с»,
что было признаком его неудовольствия.
— А мы сперва прочтем каждый в одиночку, а потом вечером за чаем вместе… Вы думаете, и мне, старику,
не жаль расставаться с ним? — прибавил он, понижая голос, — еще как жаль-то! Но я утешаю себя тем,
что моряку плавать надо, и ему, нашему востроглазому, это
на пользу.
Володя стоял минут пять, в стороне от широкой сходни, чтобы
не мешать матросам, то и дело проносящим тяжелые вещи, и посматривал
на кипучую работу, любовался рангоутом и все более и более становился доволен,
что идет в море, и уж мечтал о том, как он сам будет капитаном такого же красавца-корвета.
И этот взгляд, и голос, тихий и приветливый, и улыбка, и какая-то чарующая простота и скромность, которыми, казалось, дышала вся его фигура, — все это, столь
не похожее
на то,
что юноша видел в двух командирах, с которыми плавал два лета, произвело
на него обаятельное впечатление, и он восторженно решил,
что капитан «прелесть».
Володя вполне очнулся и сообразил,
что он
на корвете, а
не в каких-то таинственно-лучезарных чертогах, в каких только
что был во сне. Он соскочил с койки и быстро стал одеваться.
Быть может, и даже наверное,
не все господа офицеры разделяли мнение капитана, но все ответили,
что согласны
на предложение командира.
— Надеюсь, господа,
что вы своим примером отучите и боцманов от кулачной расправы… К сожалению,
на многих судах офицеры дерутся… Закон этого
не разрешает, и я убедительно прошу вас соблюдать закон.
Что же касается до того, чтобы
не тронуть матроса, то, несмотря
на одобрение этого распоряжения в принципе многими, особенно, фельдшером и писарем, большинство нашло,
что, безусловно, исполнить такое приказание решительно невозможно и
что — как-никак, а учить иной раз матроса надо, но, конечно, с опаской,
не на глазах у начальства, а в тайности, причем, по выражению боцмана Никифорова, бить следовало
не зря, а с «рассудком», чтобы
не «оказывало» знаков и
не вышло каких-нибудь кляуз.
Володя только
что разоспался, и ему снились сладкие сны, когда он почувствовал,
что его кто-то дергает за ногу. Он отодвинул ее подальше и повернулся
на другой бок. Но
не тут-то было, какой-то дерзкий человек еще решительнее дернул ногу.
Володя посмотрел
на свои часы и увидал,
что остается еще целых десять минут. О, господи, он отлично мог бы проспать по крайней мере пять минут, если бы его
не разбудил так рано Ворсунька.
— Да
что ты, голубчик… разве я сержусь? Я, право, нисколько
не сержусь, — улыбался Володя, глядя
на заспанное лицо вестового. — И ты напрасно встал для меня… Вперед пусть меня будит рассыльный с вахты…
И Володя шагал по правой стороне, полный горделивого сознания,
что и он в некотором роде страж безопасности «Коршуна». Он добросовестно и слишком часто подходил к закутанным фигурам часовых, сидевших
на носу и продуваемых ветром, чтобы увериться,
что они
не спят, перегибался через борт и смотрел, хорошо ли горят огни, всматривался
на марсель и кливера —
не полощут ли.
К концу вахты уж он свыкся с темнотой и, менее возбужденный, уже
не видал ни воображаемых огоньков, ни камней, ни судов, и
не без некоторого сожаления убедился,
что ему спасителем
не быть, а надо просто исполнять свое маленькое дело и выстаивать вахту, и
что и без него безопасность корвета зорко сторожится там,
на мостике, где вырисовываются темные фигуры вахтенного начальника, младшего штурмана и старшего офицера.
— Удивительно,
что не спится, Андрей Николаевич, — иронически отвечал мичман. — Кажется, можно бы спать… Ветер ровный… установился… идем себе хорошо… Впереди никаких мелей нет… Будьте спокойны, Андрей Николаевич… Я
не первый день
на вахте стою, — несколько обиженно прибавил вахтенный офицер.
«Эка врет, — подумал мичман и мысленно проговорил: — Ну,
что же… торчи здесь
на ветру, коли ты
не доверяешь».
Володя к концу вахты уже более
не беспокоил часовых так часто, как прежде, особенно после того, как услыхал замечание, сделанное
на его счет каким-то матросом,
не заметившим в темноте,
что Ашанин стоит тут же около.
— Ишь, ведь смола этот кадет… так и приставал. Думает,
что без него люди
не справляют службы. То и дело подходил, когда мы с Ивановым сидели
на часах…
Не заснули ли, мол… И все, братцы, ему огни в глазах мерещились… Шалый какой-то.
— Это он так, с непривычки… Молоденький… глупый еще… думает:
на вахте егозить надо… А барчук, должно, хороший… Ворсунька, евойный вестовой, сказывал,
что добер и простой… нашим братом
не брезговает.
— А вышло, братцы, взаправду чудное дело… А вы, барин,
что ж это зря
на ветру стоите?
Не угодно ли за пушку?.. Тут теплей, — обратился Бастрюков к Ашанину, заметив,
что тот
не уходит.
Но он, как подвахтенный,
не счел возможным принять предложение и, поблагодарив матросов, остался
на своем месте,
на котором можно было и посматривать вперед, и видеть,
что делается
на баке, и в то же время слушать этого необыкновенно симпатичного Бастрюкова.
— Это
что — пьянствовал!.. Всякий матрос, ежели
на берегу, любит погулять, и нет еще в том большого греха… А он, кроме того,
что пьянствовал да пропивал, бывало, все казенные вещи, еще и
на руку был нечист… Попадался
не раз… А кроме того, еще и дерзничал…
— Ну, вот, этот самый Барабанов, как услыхал,
что Егорка хвастает, и говорит — тоже упрямый человек был: «Посмотрим, кто кого; я, говорит, его, подлеца, исправлю, я, говорит, и
не таких покорял…» И стал он с этого самого дня Кирюшкина вовсе изводить… Каждый день при себе драл
на баке как Сидорову козу.
— И хоть бы
что, — продолжал Бастрюков, — Егорка только приходил в большую отчаянность… Наконец, братцы вы мои, видит Барабанов,
что нет с Кирюшкиным никакого сладу и
что допорет он его до смерти, пожалуй, еще в ответе будет, — адмирал у нас
на эскадре законный человек был, — пошел к капитану и докладывает: «Так мол, и так. Никак
не могу я этого мерзавца исправить; дозвольте, говорит, по форме арестантом сделать, потому, говорит, совсем беспардонный человек»…
А тот стоит и вовсе ошалел, во все глаза смотрит, потому его почти никогда
не отпускали
на берег… знали,
что пропьет с себя все или что-нибудь скрадет,
что плохо лежит.
— Пить — пил, ежели
на берегу, но только с рассудком. А
на другой год старший офицер его в старшие марсовые произвел, а когда в командиры вышел, — к себе
на судно взял… И до сих пор его
не оставил: Кирюшкин
на евойной даче сторожем. Вот оно
что доброе слово делает… А ты говоришь, никак невозможно! — заключил Бастрюков.
Пробило шесть склянок. Еще оставалось две. Володя ужасно устал ходить и прислонился к борту. Но только
что он выбрал удобное положение, как почувствовал,
что вот-вот и он сейчас заснет. Дрема так и звала его в свои объятия. У борта за ветром так было хорошо… ветер
не продувал… И он уже невольно стал клевать носом и уж, кажется, минуту-другую был в полусознательном состоянии, как вдруг мысль,
что он
на вахте и заснул, заставила его вздрогнуть и поскорее уйти от предательского борта.
При этих стремительных размахах боковой качки, когда корвет ложился совсем набок, и голова Володи была
на горе, а ноги висели где-то под горой, ему казалось,
что вот-вот корвет
не встанет и пойдет ко дну со всеми его обитателями.
Ветер ревет, срывая гребни волн и покрывая море водяной пылью. Бешено воет он и словно бы наседает, нападая
на маленький корвет,
на его оголенные мачты,
на его наглухо закрепленные орудия и потрясает снасти, проносясь в них каким-то жалобным стоном, точно жалея,
что не может их уничтожить.
— Внизу разлимонит… Уж такая здесь толчея… Это
не то
что океанская качка… Та благородная качка, правильная и даже приятная, а эта самая
что ни
на есть подлая.
— Известно, оставил… Но только опосля все-таки начистил матросику зубы… Знает, дьявол,
что матрос
не пойдет жалиться… А все ж таки
на этих анафем боцманов да унтер-церов теперь справа есть… Опаску, значит, будут иметь…
Он вспомнил,
что не пошел
на вахту, и когда ему рассыльный пришел доложить,
что до вахты пять минут, сказал,
что болен и выйти
не может…
Он ни за
что не встанет… Пусть с ним делают,
что хотят… Он будет лежать до тех пор, пока «Коршун»
не придет в порт… О, тогда он тотчас же съедет
на землю.
И «Коршун», пользуясь попутным ветром, несся, весь вздрагивая и раскачиваясь, в бакшаг узлов по десяти, по двенадцати в час, под марселями в два рифа, фоком и гротом, легко и свободно перепрыгивая с волны
на волну. И сегодня уж он
не имел того оголенного вида,
что вчера, когда штормовал с оголенными куцыми мачтами. Стеньги были подняты, и, стройный, красивый и изящный, он смело и властно рассекал волны Немецкого моря.
Хотя
на баке еще сильно «поддавало» [Когда с носа
на судно вкатывается гребень волны.] и нос корвета то стремительно опускался, то вскакивал наверх, тем
не менее Ашанин чувствовал себя отлично и окончательно успокоился. Бодрый и веселый, стоял он
на вахте и словно бы гордился,
что его нисколько
не укачивает, как и старого боцмана Федотова и других матросов, бывших
на баке.
А я так полагаю,
что и капитан наш — уж
на что смелый, а и тот бури боится, хотя по своему званию и
не показывает страху людям…
Мичману казалось,
что он смотрит ужасно долго, и он нетерпеливо и с сердитым выражением взглядывал
на маленькую, коренастую фигурку старшего офицера. Его красное, обросшее волосами лицо, казалось мичману, было недостаточно взволнованно, и он уже мысленно обругал его, негодуя
на его медлительность, хотя и минуты еще
не прошло с тех пор, как старший офицер взял трубу.
Он взглянул
на качающуюся мачту, которая была уже близко, увидал эти дико радостные лица и уже более
не обращал внимания
на волны и почти
не замечал,
что был весь мокрый. — Vive la Russie!.. Vive la Russie! — раздалось с полузатонувшего корабля, когда баркас был в нескольких саженях.
«Но полузатопленное судно
не шло ко дну: вероятно, пустые бочки, бывшие в трюме, спасли нас», — вставил капитан, — и надежда закралась в сердца моряков, надежда,
что вот-вот
на горизонте покажется парус судна, которое заметит погибавших.
Мой боцман, несмотря
на то,
что едва держался от утомления
на вантах,
не переставал ругать бриг самыми страшными ругательствами, какие только может придумать воображение моряков…
По остановке я сразу узнал военное судно, и когда увидал, как
на корвете вашем великодушно прибавили парусов, несмотря
на свежий ветер, о, тогда я понял,
что мы спасены, и мы благословляли вас и плакали от счастья,
не смея ему верить…
И так как мальчик-француз
не понимал,
чего от него хотят, то Ковшиков прибегнул к наглядному объяснению. Взяв в одну руку кусок солонины и указывая другой
на крошево Бастрюкова, он сунул свой кусок в рот и повторял...
Все
на корвете невольно любовались и этими крепкими,
не боящимися свежей погоды, маленькими ботами и лихим управлением ими. Видно было,
что на них прирожденные моряки, для которых море — привычная стихия.
Громадные тюки и бочки под оглушительный шум и лязг цепей и лебедок подавались
на берег и укладывались правильными рядами.
Чего тут только
не было? Пшеница, льняное семя, пенька, сало, шерсть, хлопчатая бумага, индиго, перец, кофе, чай и фрукты, среди которых ананасы, бананы и мандарины ласкали обоняние своим ароматом. И все это лежало в каком-то гигантском количестве.
Он был счастлив,
что все там благополучно,
что все здоровы — и няня
не жалуется
на ломоту в руках, и дядя
не ворчит
на ревматизм; он жалел,
что не может повидать всех своих, но если бы ему предложили теперь вернуться в Петербург и остаться там, он ни за
что не принял бы такого предложения.
Часовые с бака и вахтенный гардемарин чуть ли
не каждые пять минут тревожно давали знать,
что «зеленый огонь под носом!», «красный огонь справа!» или просто: «огонь!» [
На всех судах ночью должны быть «огни», то есть зажженные фонари.
— И вовсе я
не оскорбил матроса, ваше благородие. Это вы напрасно
на меня! — обидчиво проговорил он. — Я, слава богу, сам из матросов и матроса очень даже уважаю, а
не то чтобы унизить его. Меня матросы любят, вот
что я вам доложу!
Скоро «Коршун» уже входил в бухту С.-Винцента, в глубине которой,
на покатости, белел маленький невзрачный Порто-Гранде, весь обнаженный под палящим солнцем, почти без зелени, среди песка, под громадами обветрившихся скал. Совсем неприветный городок,
не то
что симпатичный Фунчаль. Но зато бухта в Порто-Гранде представляет собой отличную стоянку для судов и защищена от ветров.