Неточные совпадения
Вечерело. На грязном досчатом столе возвышалось много опорожненных пивных бутылок. Игроки, много за игрою выпившие, раскраснелись
и пьяно галдели. Рутилов один сохранял обычную чахлую бледность. Он
и пил меньше других,
да и после обильной выпивки только бы
еще больше побледнел.
Передонов
и без того был не в духе из-за проигрыша
и от испуга,
да еще его принялись дразнить Варварою.
— А так, до площади дойдем попарно, а там
и наймем. Очень просто. Сперва ты с невестой,
да Лариса с женихом, —
да и то не сразу, а то
еще увидит кто в городе. А я с Людмилой за Фаластовым заеду, они вдвоем поедут, а я
еще Володина прихвачу.
Передонов стоял
и думал о Дарье, —
и опять недолгое любование ею в воображении сменилось страхом. Уж очень она быстрая
и дерзкая. Затормошит.
Да и чего тут стоять
и ждать? — подумал он: —
еще простудишься. Во рву на улице, в траве под забором, может быть, кто-нибудь прячется, вдруг выскочит
и укокошит.
И тоскливо стало Передонову. Ведь они бесприданницы, — думал он. Протекции у них в учебном ведомстве нет. Варвара нажалуется княгине. А на Передонова
и так директор зубы точит.
— Ну
да, пойду
и возьму с него штраф.
И он
еще от нас не уйдет, — говорил Рутилов, стараясь сохранить уверенный тон, но чувствуя себя очень неловко.
Выпили
и закусили пирожками с черносмородинным вареньем. У Передонова, чтобы занимать гостей, только
и было в запасе, что карты
да водка. Так как за карты сесть
еще нельзя было, — чай надо было пить, — то оставалась водка.
Владя хотел было взять с собою в деревню удочку, новую, английскую, купленную на сбереженные деньги, хотел взять
еще кое-что,
да это все занимало бы в тележке не мало места.
И Владя унес обратно в дом все свои пожитки.
—
Да еще что выдумала, — раздраженно говорила Варвара, — это, говорит, может быть, барин скушали. Они, говорит, на кухню за чем-то выходили, когда я полы мыла,
и долго, говорит, там пробыли.
— Какая я вам дюшка, чтой-то такое, насмешники этакие! — закричала Клавдия. — Чорт с вами, откуплю вам ваш изюм, подавитесь вы им, — сами сожрали, а я откупай,
Да и откуплю, — совести, видно, в вас нет, стыда в глазах нет, а
еще господа называетесь!
Ольга Васильевна Коковкина, у которой жил гимназист Саша Пыльников, была вдова казначея. Муж оставил ей пенсию
и небольшой дом, в котором ей было так просторно, что она могла отделить
еще и две-три комнаты для жильцов. Но она предпочла гимназистов. Повелось так, что к ней всегда помещали самых скромных мальчиков, которые учились исправно
и кончали гимназию. На других же ученических квартирах значительная часть была таких, которые кочуют из одного учебного заведения в другое,
да так
и выходят недоучками.
— Вы все думаете, что это — мальчик, — сказал он, насмешливо щуря глаза, — а вот
и не мальчик, а девчонка,
да еще какая!
— В этом году судьба ко мне немилосердна, три раза в неделю приходится сидеть рядом с классом, где занимается Ардальон Борисыч,
и, представьте, постоянно хохот,
да еще какой. Казалось бы, Ардальон Борисыч человек не смешливый, а какую постоянно возбуждает веселость!
— Об этом не беспокойтесь, Павел Васильевич, — сказала Надежда, — пока
еще такой опасности свету не грозит. Я не хочу выйти замуж без Мишина согласия, а он, вы слышали, не согласен.
Да и понятно, вы его с первого слова сечь обещаетесь. Этак вы
и меня поколотите.
Прощаясь, Людмила поцеловала Сашу в лоб
и подняла руку к Сашиным губам, — пришлось поцеловать.
И Саше приятно было
еще раз поцеловать белую, нежную руку, —
и словно стыдно. Как не покраснеть! А Людмила, уходя, улыбалась лукаво
да нежно.
И несколько раз обернулась.
Так
и не решился бежать за нею. Стало как-то скучно
да неловко. На губах
еще нежное ощущение от поцелуя замирало,
и на лбу горел ее поцелуй.
Людмила
и Саша быстро подружились нежною, но беспокойною дружбою. Сама того не замечая, уже Людмила будила в Саше преждевременные, пока
еще неясные, стремления
да желания. Саша часто целовал Людмилины руки, — тонкие, гибкие пясти, покрытые нежною, упругою кожею, — сквозь ее желтовато-розовую ткань просвечивали извилистые синие жилки.
И выше — длинные, стройные — до самого локтя легко было целовать, отодвигая широкие рукава.
— Ушел, — радостно шепнула она, оглянулась
и окинула Передонова страстно-горящими глазами. — Уж я боялась, что останется сегодня дома, так развоевался.
Да не мог вытерпеть без винта. Я
и прислугу отправила, — одна Лизина нянька осталась, — а то
еще нам помешают. Ведь нынче люди, знаете, какие.
«Почем мы знаем, — думал он, — может быть, это
и можно; наука
еще не дошла, а может быть, кто-нибудь
и знает. Ведь вот французы — ученый народ, а у них в Париже завелись волшебники
да маги», — думал Передонов.
И страшно ему стало. «
Еще лягаться начнет этот баран», — думал он.
— Вот
еще на Рутиловых девок надо бы донести. Они в церковь только болтать
да смеяться ходят. Намажутся, нарядятся
да и пойдут. А сами ладан крадут
да из него духи делают, — от них всегда вонько пахнет.
—
Да, вот скоро бумага придет, мы
и поедем, — ответила Варвара. — А пока бумага не пришла, надо
еще и здесь пожить, покрасоваться.
Прошла неделя. Хрипачей
еще не было. Варвара начала злиться
и ругаться. Передонова же повергло это ожидание в нарочито-угнетенное состояние. Глаза у Передонова стали совсем бессмысленными, словно они потухали,
и казалось иногда, что это — глаза мертвого человека. Нелепые страхи мучили его. Без всякой видимой причины он начинал вдруг бояться тех или других предметов. С чего-то пришла ему в голову
и томила несколько дней мысль, что его зарежут; он боялся всего острого
и припрятал ножи
да вилки.
— В каждом городе есть тайный жандармский унтер-офицер. Он в штатском, иногда служит, или торгует, или там
еще что делает, а ночью, когда все спят, наденет голубой мундир
да и шасть к жандармскому офицеру.
— Что ж, — сказала она, — надо же молиться. Помолиться, поплакать, свечку поставить, подать, помянуть.
И я люблю все это, свечки, лампадки, ладан, ризы, пение, — если певчие хорошие, — образа, у них оклады, ленты.
Да, все это такое прекрасное.
И еще люблю… его… знаешь. распятого…
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум,
еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет //
Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана //
Да с ним
еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье //
И для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил за три с полтиной, // В придачу взяв
еще за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, //
Да Мармонтеля третий том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во всех печалях ей дарит //
И безотлучно с нею спит.
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский
и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти
и случайно //
Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, //
Да недогадлива была.