В гостиной, угловой к воротам горнице, сидели все четыре сестры,
все на одно лицо, все похожие на брата, все миловидные, румяные, веселые: замужняя Лариса, спокойная, приятная, полная; вертлявая да быстрая Дарья, самая высокая и тонкая из сестер; смешливая Людмила и Валерия, маленькая, нежная, хрупкая на вид. Они лакомились орехами да изюмом и, очевидно, чего-то ждали, а потому волновались и смеялись более обычного, вспоминали последние городские сплетни и осмеивали знакомых и незнакомых.
Неточные совпадения
Уже с утра они были готовы ехать под венец. Оставалось только надеть приличное к венцу платье да приколоть фату и цветы. О Варваре сестры не вспоминали в своих разговорах, как-будто ее и
на свете нет. Но уже
одно то, что они, беспощадные насмешницы, перемывая косточки
всем, не обмолвились во
весь день ни
одним словечком только о Варваре,
одно это доказывало, что неловкая мысль о ней гвоздем сидит в голове каждой из сестриц.
И, раз начавши говорить, уже он не мог остановиться и
все на разные лады пересказывал
одно и то же, пока его не перебил кто-то, заговорив о другом. Тогда он опять погрузился в молчание.
Передонов задумался. Случайно подвернулась
на память Грушина, смутно припомнился недавний разговор с нею, когда он оборвал ее рассказ угрозою донести. Что это он погрозил доносом Грушиной, спуталось у него в голове в тусклое представление о доносе вообще. Он ли донесет,
на него ли донесут — было неясно, и Передонов не хотел сделать усилия припомнить точно, — ясно было
одно, что Грушина — враг. И, что хуже
всего, она видела, куда он прятал Писарева. Надо будет перепрятать. Передонов сказал...
— Нарочно они так придумали, чтобы Ардальона Борисыча подловить, — говорила Грушина, торопясь, размахивая руками и радостно волнуясь оттого, что передает такое важное известие. — Видите ли, у этой барышни есть двоюродный брат сирота, он и учился в Рубани, так мать-то этой барышни его из гимназии взяла, а по его бумагам барышня сюда и поступила. И вы заметьте, они его поместили
на квартире, где других гимназистов нет, он там
один, так что
все шито-крыто, думали, останется.
— Голубчик Варвара Дмитриевна, чего я не узнаю! Я
всех в уезде знаю. Как же, ведь это
всем известно, что у них еще мальчик дома живет, таких же лет, как этот. Отчего же они не отдали их вместе в гимназию? Говорят, что он летом болен был, так
один год отдохнет, а потом опять поступит в гимназию. Но
все это вздор, — это-то и есть гимназист. И опять же известно, что у них была барышня, а они говорят, что она замуж вышла и
на Кавказ уехала. И опять врут, ничего она не уехала, а живет здесь под видом мальчика.
Этот рассказ поразил Варвару. Она совершенно поверила, что
все это так и есть и что
на ее жениха готовится нападение еще с
одной стороны. Надо было как-нибудь поскорее сорвать маску с переодетой барышни. Долго совещались они, как это сделать, но пока ничего не придумали.
Одно Варварино платье привлекло внимание Передонова. Оно было в оборках, бантиках, лентах, словно нарочно сшито, чтобы можно было спрятать кого-нибудь. Передонов долго рассматривал его, потом с усилием, при помощи ножа, вырвал, отчасти вырезал карман, бросил его в печку, а затем принялся рвать и резать
на мелкие куски
все платье. В его голове бродили смутные, странные мысли, а
на душе было безнадежно тоскливо.
Согласился, а потом раздумье взяло. А ну как поймают? Неловко,
все же чиновник. Он решил переложить это дело
на других. Затратив четвертак
на подкуп двух подростков-сорванцов, он обещал им еще по пятиалтынному, если они устроят это, — и в
одну темную ночь дело было сделано.
Лариса глянула
на нее, подмигнула ей, и Валерии вдруг стало весело и забавно. Лариса поднялась, пошевелила плечами, — и в миг
все четыре сестры закружились в неистовом радении, внезапно объятые шальною пошавою, горланя за Дарьею глупые слова новых да новых частушек,
одна другой нелепее и бойчее. Сестры были молоды, красивы, голоса их звучали звонко и дико — ведьмы
на Лысой горе позавидовали бы этому хороводу.
Крамаренко тоже остановился,
все продолжая смотреть
на Передонова. Теперь они стали
один против другого
на шатких мостках пустынной улицы, у серого, безучастного ко
всему живому забора. Крамаренко,
весь дрожа, шипящим голосом сказал...
Среди гостей был
один, с рыжими усами, молодой человек, которого даже и не знал Передонов. Необычайно похож
на кота. Не их ли это кот обернулся человеком? Недаром этот молодой человек
все фыркает, — не забыл кошачьих ухваток.
На всем были чары и чудеса. Визжала дикая недотыкомка, злобно и коварно смотрели
на Передонова и люди, и скоты.
Все было ему враждебно, он был
один против
всех.
Девицы Рутиловы поспешили отыскать Передонова, чтобы поиздеваться над ним. Он сидел
один, у окна, и смотрел
на толпу блуждающими глазами.
Все люди и предметы являлись ему бессмысленными, но равно враждебными. Людмила, цыганкою, подошла к нему и сказала измененным гортанным голосом...
Всплеснула маленькими красивыми руками, брякнула золотым браслетиком, засмеялась нежно, словно заплакала, достала платочек, — вытереть слезы, — и нежным ароматом повеяла
на Хрипача. И Хрипачу вдруг захотелось сказать, что она «прелестна, как ангел небесный», и что
весь этот прискорбный инцидент «не стоит
одного мгновенья ее печали дорогой». Но он воздержался.
Сели за стол втроем. Принялись пить водку и закусывать пирожками. Больше пили, чем ели. Передонов был мрачен. Уже
все было для него как бред, бессмысленно, несвязно и внезапно. Голова болела мучительно.
Одно представление настойчиво повторялось — о Володине, как о враге. Оно чередовалось тяжкими приступами навязчивой мысли: надо убить Павлушку, пока не поздно. И тогда
все хитрости вражьи откроются. А Володин быстро пьянел и молол что-то бессвязное,
на потеху Варваре.
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много
на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит
одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Всё успокоилось: в гостиной // Храпит тяжелый Пустяков // С своей тяжелой половиной. // Гвоздин, Буянов, Петушков // И Флянов, не совсем здоровый, //
На стульях улеглись в столовой, // А
на полу мосье Трике, // В фуфайке, в старом колпаке. // Девицы в комнатах Татьяны // И Ольги
все объяты сном. //
Одна, печальна под окном // Озарена лучом Дианы, // Татьяна бедная не спит // И в поле темное глядит.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время
на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. //
Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал
на них
одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И
на крыльцо.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству
одному; // И путешествия ему, // Как
всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий, с корабля
на бал.
