Неточные совпадения
Я был тогда помоложе и ни к
каким хозяйственным делам прикосновенным не состоял. Случились в кармане довольно большие деньги (впрочем, данные взаймы), но я как-то и денег не
понимал: все думал, что конца им не будет. Словом сказать, произошло нечто вроде сновидения. Только одно, по-видимому, я знал твердо: что положено начало свободному труду, и земля, следовательно, должна будет давать вдесятеро. Потому что в то время даже печатно в
этом роде расчеты делались.
Был у меня, правда, небольшой огород, каждую весну засаживаемый неумелыми руками, но и он не заставлял моего сердца сжиматься, так
как я с первого же года
понял, что овощи в
этом огороде будут поспевать
как раз ко дню моего выезда из деревни в город.
Одни едут поневоле, потому что хоть и распостылая
эта Заманиловка, а все-таки своя,и надо за ней присмотреть, чтоб окончательно ее не расхитили; другие — потому что и в самом деле не
понимают летнего житья иначе,
как в настоящей деревне, с настоящими полями и настоящим лесом.
К чести человечества, надо думать, что наступит же, наконец, момент, когда он очнется и
поймет,
какой омерзительный смысл заключается в
этом паскудном выражении «на водку», в котором теперь он видит нечто вроде подспорья.
Все
это я выяснил себе очень хорошо, но, к сожалению, никакой пользы от
этих разъяснений для себя не извлек. Главное, у меня не было уверенности, что я сам-то благонамеренный. То есть я-то, собственно, очень твердо
понимал себя таковым, но не знал,
как оно выйдет перед судом сердцеведения.
—
Понимаю. Такова, бесспорно, воспитательная сторона становой практики. Но рядом с нею, к сожалению, мы провидим и сторону пресекательную. Встречаются, по временам, субъекты, которые намеренно… а впрочем, большею частью ненамеренно… ускользают от воспитательного воздействия и, разумеется, навлекают
этим на себя гнев…
Каким образом, то есть с
какою степенью строгости предполагаете вы поступать относительно них?
Во всяком случае, я отнюдь не оправдываюсь, а только констатирую,
как неприятно и ненадежно положение русского культурного человека, который помнит, что когда-то он занимался «филантропиями», и
понимает, что по нынешнему времени
это составляет неизбываемый грех.
Несколько дней сряду повторялось
это дикое гиканье, и однажды даже,
как предсказал Лукьяныч, Разуваев угостил меня им в глухую ночь. Проскакал несчетное число раз мимо моей усадьбы во весь опор, крича: караул! режут! пожар! И во всех
этих parties de plaisir [Развлечениях (фр.).] неизменно участвовал Грацианов. Я
понял, что против меня затеяна интрига.
Как бы то ни было, но в
эту минуту нахальство Разуваева как-то неприятно на меня подействовало. К сожалению, ежели я способен
понимать (а стало быть, и оправдывать) известные жизненные явления, то не всегда имею достаточно выдержки, чтобы относиться к ним объективно, когда они становятся ко мне лицом к лицу. Поэтому я вместо ответа указал Разуваеву на дверь, и он был так любезен, что сейчас же последовал моему молчаливому приглашению.
Я очень хорошо
понимаю, что волна жизни должна идти мимо вымирающих людей старокультурного закала. Я знаю, что жизнь сосредоточивается теперь в окрестностях питейного дома, в области объегоривания, среди Осьмушниковых, Колупаевых и прочих столпов; я знаю, что на них покоятся все упования, что с ними дружит все, что не хочет знать иной почвы, кроме непосредственно деловой. Я знаю все
это и не протестую. Я недостоин жить и — умираю. Но я еще не умер —
как же с
этим быть?
Какая, однако ж, странная
эта московская топительная программа!
Как понимать ее? Кто будет рассортировывать умников от не умников, первых ставить ошуйю, а вторых — одесную. Вот, я думаю, одесную-то видимо-невидимо наберется! Нагалдят, насмердят — не продохнешь!
Отлично я
понимаю,
каким образом сложился тип крепостного пестуна и почему все
эти Евдокимычи до конца оставались у меня.
Как юрист, ты ясно
понимаешь, чем ты вправе «воспользоваться», что вот
это ты можешь «оттягать», а вот
это — просто «отнять»; но партикулярный человек,
как сын отечества, во всем
этом сомневается.
Они говорили и о философских вопросах и даже о том, почему светил свет в первый день, когда солнце, луна и звезды устроены были лишь на четвертый день, и
как это понимать следует; но Иван Федорович скоро убедился, что дело вовсе не в солнце, луне и звездах, что солнце, луна и звезды предмет хотя и любопытный, но для Смердякова совершенно третьестепенный, и что ему надо чего-то совсем другого.
Неточные совпадения
Полицеймейстер, точно, был чудотворец:
как только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «
Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени,
как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, —
это все было со стороны рыбного ряда.
— Разумеется, я
это очень
понимаю. Экой дурак старик! Ведь придет же в восемьдесят лет этакая дурь в голову! Да что, он с виду
как? бодр? держится еще на ногах?
—
Как, губернатор разбойник? — сказал Чичиков и совершенно не мог
понять,
как губернатор мог попасть в разбойники. — Признаюсь,
этого я бы никак не подумал, — продолжал он. — Но позвольте, однако же, заметить: поступки его совершенно не такие, напротив, скорее даже мягкости в нем много. — Тут он привел в доказательство даже кошельки, вышитые его собственными руками, и отозвался с похвалою об ласковом выражении лица его.
Что Ноздрев лгун отъявленный,
это было известно всем, и вовсе не было в диковинку слышать от него решительную бессмыслицу; но смертный, право, трудно даже
понять,
как устроен
этот смертный:
как бы ни была пошла новость, но лишь бы она была новость, он непременно сообщит ее другому смертному, хотя бы именно для того только, чтобы сказать: «Посмотрите,
какую ложь распустили!» — а другой смертный с удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет сам: «Да
это совершенно пошлая ложь, не стоящая никакого внимания!» — и вслед за тем сей же час отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе с ним воскликнуть с благородным негодованием: «
Какая пошлая ложь!» И
это непременно обойдет весь город, и все смертные, сколько их ни есть, наговорятся непременно досыта и потом признают, что
это не стоит внимания и не достойно, чтобы о нем говорить.
— Послушайте, матушка… эх,
какие вы! что ж они могут стоить? Рассмотрите: ведь
это прах.
Понимаете ли?
это просто прах. Вы возьмите всякую негодную, последнюю вещь, например, даже простую тряпку, и тряпке есть цена: ее хоть, по крайней мере, купят на бумажную фабрику, а ведь
это ни на что не нужно. Ну, скажите сами, на что оно нужно?