Неточные совпадения
Может, по
этому самому он никогда и никого не боялся, а между тем мальчики тотчас
поняли, что он вовсе не гордится своим бесстрашием, а смотрит
как будто и не
понимает, что он смел и бесстрашен.
— Простите меня… — начал Миусов, обращаясь к старцу, — что я, может быть, тоже кажусь вам участником в
этой недостойной шутке. Ошибка моя в том, что я поверил, что даже и такой,
как Федор Павлович, при посещении столь почтенного лица захочет
понять свои обязанности… Я не сообразил, что придется просить извинения именно за то, что с ним входишь…
— Я столько, столько вынесла, смотря на всю
эту умилительную сцену… — не договорила она от волнения. — О, я
понимаю, что вас любит народ, я сама люблю народ, я желаю его любить, да и
как не любить народ, наш прекрасный, простодушный в своем величии русский народ!
— Мне сегодня необыкновенно легче, но я уже знаю, что
это всего лишь минута. Я мою болезнь теперь безошибочно
понимаю. Если же я вам кажусь столь веселым, то ничем и никогда не могли вы меня столь обрадовать,
как сделав такое замечание. Ибо для счастия созданы люди, и кто вполне счастлив, тот прямо удостоен сказать себе: «Я выполнил завет Божий на сей земле». Все праведные, все святые, все святые мученики были все счастливы.
— Вы меня раздавили! Я теперь только, вот в
это мгновение,
как вы говорили,
поняла, что я действительно ждала только вашей похвалы моей искренности, когда вам рассказывала о том, что не выдержу неблагодарности. Вы мне подсказали меня, вы уловили меня и мне же объяснили меня!
— Ну-с, признаюсь, вы меня теперь несколько ободрили, — усмехнулся Миусов, переложив опять ногу на ногу. — Сколько я
понимаю,
это, стало быть, осуществление какого-то идеала, бесконечно далекого, во втором пришествии.
Это как угодно. Прекрасная утопическая мечта об исчезновении войн, дипломатов, банков и проч. Что-то даже похожее на социализм. А то я думал, что все
это серьезно и что церковь теперь, например, будет судить уголовщину и приговаривать розги и каторгу, а пожалуй, так и смертную казнь.
— То есть что же
это такое? Я опять перестаю
понимать, — перебил Миусов, — опять какая-то мечта. Что-то бесформенное, да и
понять нельзя.
Как это отлучение, что за отлучение? Я подозреваю, вы просто потешаетесь, Иван Федорович.
— Где ты мог
это слышать? Нет, вы, господа Карамазовы, каких-то великих и древних дворян из себя корчите, тогда
как отец твой бегал шутом по чужим столам да при милости на кухне числился. Положим, я только поповский сын и тля пред вами, дворянами, но не оскорбляйте же меня так весело и беспутно. У меня тоже честь есть, Алексей Федорович. Я Грушеньке не могу быть родней, публичной девке, прошу понять-с!
Раз случилось, что новый губернатор нашей губернии, обозревая наездом наш городок, очень обижен был в своих лучших чувствах, увидав Лизавету, и хотя
понял, что
это «юродивая»,
как и доложили ему, но все-таки поставил на вид, что молодая девка, скитающаяся в одной рубашке, нарушает благоприличие, а потому чтобы сего впредь не было.
Бывают же странности: никто-то не заметил тогда на улице,
как она ко мне прошла, так что в городе так
это и кануло. Я же нанимал квартиру у двух чиновниц, древнейших старух, они мне и прислуживали, бабы почтительные, слушались меня во всем и по моему приказу замолчали потом обе,
как чугунные тумбы. Конечно, я все тотчас
понял. Она вошла и прямо глядит на меня, темные глаза смотрят решительно, дерзко даже, но в губах и около губ, вижу, есть нерешительность.
Он с видимым удовольствием обращался к Григорию, отвечая, в сущности, на одни лишь вопросы Федора Павловича и очень хорошо
понимая это, но нарочно делая вид, что вопросы
эти как будто задает ему Григорий.
—
Как так твоя мать? — пробормотал он, не
понимая. — Ты за что
это? Ты про
какую мать?.. да разве она… Ах, черт! Да ведь она и твоя! Ах, черт! Ну
это, брат, затмение
как никогда, извини, а я думал, Иван… Хе-хе-хе! — Он остановился. Длинная, пьяная, полубессмысленная усмешка раздвинула его лицо. И вот вдруг в
это самое мгновение раздался в сенях страшный шум и гром, послышались неистовые крики, дверь распахнулась и в залу влетел Дмитрий Федорович. Старик бросился к Ивану в испуге...
Выходя из монастыря и обдумывая все
эти внезапные слова, Алеша вдруг
понял, что в
этом строгом и суровом доселе к нему монахе он встречает теперь нового неожиданного друга и горячо любящего его нового руководителя, — точно
как бы старец Зосима завещал ему его умирая.
— Не мудрено, Lise, не мудрено… от твоих же капризов и со мной истерика будет, а впрочем, она так больна, Алексей Федорович, она всю ночь была так больна, в жару, стонала! Я насилу дождалась утра и Герценштубе. Он говорит, что ничего не может
понять и что надо обождать.
Этот Герценштубе всегда придет и говорит, что ничего не может
понять.
Как только вы подошли к дому, она вскрикнула и с ней случился припадок, и приказала себя сюда в свою прежнюю комнату перевезть…
— Я, кажется, теперь все
понял, — тихо и грустно ответил Алеша, продолжая сидеть. — Значит, ваш мальчик — добрый мальчик, любит отца и бросился на меня
как на брата вашего обидчика…
Это я теперь
понимаю, — повторил он раздумывая. — Но брат мой Дмитрий Федорович раскаивается в своем поступке, я знаю
это, и если только ему возможно будет прийти к вам или, всего лучше, свидеться с вами опять в том самом месте, то он попросит у вас при всех прощения… если вы пожелаете.
— Ах,
это правда, ах, я
это ужасно вдруг
поняла! Ах, Алеша,
как вы все
это знаете? Такой молодой и уж знает, что в душе… Я бы никогда
этого не выдумала…
Ракитин удивлялся на их восторженность и обидчиво злился, хотя и мог бы сообразить, что у обоих
как раз сошлось все, что могло потрясти их души так,
как случается
это нечасто в жизни. Но Ракитин, умевший весьма чувствительно
понимать все, что касалось его самого, был очень груб в понимании чувств и ощущений ближних своих — отчасти по молодой неопытности своей, а отчасти и по великому своему эгоизму.
Ну так
как же ты теперь
понимаешь меня: месяц тому приходит ко мне вдруг
это самое письмо: едет он, овдовел, со мной повидаться хочет.
Митя вздрогнул, вскочил было, но сел опять. Затем тотчас же стал говорить громко, быстро, нервно, с жестами и в решительном исступлении. Видно было, что человек дошел до черты, погиб и ищет последнего выхода, а не удастся, то хоть сейчас и в воду. Все
это в один миг, вероятно,
понял старик Самсонов, хотя лицо его оставалось неизменным и холодным
как у истукана.
—
Это ты оттого плюешься, пане, — проговорил Митя
как отчаянный,
поняв, что все кончилось, — оттого, что от Грушеньки думаешь больше тяпнуть. Каплуны вы оба, вот что!
Вы хоть и облечены, я
понимаю это, но
это дело мое, мое внутреннее дело, интимное, но… так
как я уж не скрывал моих чувств прежде… в трактире, например, и говорил всем и каждому, то… то не сделаю и теперь из
этого тайны.
Видите, господа, я ведь
понимаю, что в
этом случае на меня улики страшные: всем говорил, что его убью, а вдруг его и убили:
как же не я в таком случае?
— Так вы бы так и спросили с самого начала, — громко рассмеялся Митя, — и если хотите, то дело надо начать не со вчерашнего, а с третьеводнишнего дня, с самого утра, тогда и
поймете, куда,
как и почему я пошел и поехал. Пошел я, господа, третьего дня утром к здешнему купчине Самсонову занимать у него три тысячи денег под вернейшее обеспечение, —
это вдруг приспичило, господа, вдруг приспичило…
«Рассердились и обиделись, — подумал он, — ну и черт!» Когда же рассказал,
как он решился наконец дать отцу знак, что пришла Грушенька и чтобы тот отворил окно, то прокурор и следователь совсем не обратили внимание на слово «знак»,
как бы не
поняв вовсе,
какое значение имеет тут
это слово, так что Митя
это даже заметил.
— И так далее, господа, и так далее! Довольно, слышал
эту рацею и прежде! — опять оборвал Митя, — сам
понимаю,
какой важности дело и что тут самый существенный пункт, а все-таки не скажу.
— Я начинаю вас
понимать, Дмитрий Федорович, — мягко и даже
как бы сострадательно протянул прокурор, — но все
это, воля ваша, по-моему, лишь нервы… болезненные нервы ваши, вот что-с.
—
Это чрезвычайно важно, Дмитрий Федорович: вещественные доказательства в вашу же пользу, и
как это вы не хотите
понять? Кто же вам помогал зашивать месяц назад?
Но после случая на железной дороге он и на
этот счет изменил свое поведение: намеков себе уже более не позволял, даже самых отдаленных, а о Дарданелове при матери стал отзываться почтительнее, что тотчас же с беспредельною благодарностью в сердце своем
поняла чуткая Анна Федоровна, но зато при малейшем, самом нечаянном слове даже от постороннего какого-нибудь гостя о Дарданелове, если при
этом находился Коля, вдруг вся вспыхивала от стыда,
как роза.
Илюша же и говорить не мог. Он смотрел на Колю своими большими и как-то ужасно выкатившимися глазами, с раскрытым ртом и побледнев
как полотно. И если бы только знал не подозревавший ничего Красоткин,
как мучительно и убийственно могла влиять такая минута на здоровье больного мальчика, то ни за что бы не решился выкинуть такую штуку,
какую выкинул. Но в комнате
понимал это, может быть, лишь один Алеша. Что же до штабс-капитана, то он весь
как бы обратился в самого маленького мальчика.
— Чтобы толковать о таких исторических событиях,
как основание национальности, надо прежде всего
понимать, что
это значит, — строго отчеканил он в назидание. — Я, впрочем, не придаю всем
этим бабьим сказкам важности, да и вообще всемирную историю не весьма уважаю, — прибавил он вдруг небрежно, обращаясь уже ко всем вообще.
—
Как не пошла с Онегиным? Да разве вы
это уж…
понимаете?
Заговорит, заговорит — ничего
понимать не могу, думаю,
это он об чем умном, ну я глупая, не
понять мне, думаю; только стал он мне вдруг говорить про дитё, то есть про дитятю какого-то, «зачем, дескать, бедно дитё?» «За дитё-то
это я теперь и в Сибирь пойду, я не убил, по мне надо в Сибирь пойти!» Что
это такое,
какое такое дитё — ничегошеньки не
поняла.
С тех пор
как Lise взяла у вас назад свое обещание, — свое детское обещание, Алексей Федорович, — выйти за вас замуж, то вы, конечно,
поняли, что все
это была лишь детская игривая фантазия больной девочки, долго просидевшей в креслах, — слава Богу, она теперь уже ходит.
Я вас просто прошу пойти к Lise, разузнать у ней все,
как вы только один умеете
это сделать, и прийти рассказать мне, — мне, матери, потому что, вы
понимаете, я умру, я просто умру, если все
это будет продолжаться, или убегу из дома.
Воображаю,
как ребеночек кричит и стонет (ведь четырехлетние мальчики
понимают), а у меня все
эта мысль про компот не отстает.
— Ракитин
этого не
поймет, — начал он весь
как бы в каком-то восторге, — а ты, ты все
поймешь.
— Женщина часто бесчестна, — проскрежетала она. — Я еще час тому думала, что мне страшно дотронуться до
этого изверга…
как до гада… и вот нет, он все еще для меня человек! Да убил ли он? Он ли убил? — воскликнула она вдруг истерически, быстро обращаясь к Ивану Федоровичу. Алеша мигом
понял, что
этот самый вопрос она уже задавала Ивану Федоровичу, может, всего за минуту пред его приходом, и не в первый раз, а в сотый, и что кончили они ссорой.
Он не
понимал,
как мог он полчаса назад пропустить ей
эти слова и не закричать тогда же.
Ну
как же,
как же бы он не
понял, что я в глаза ему прямо говорила: «Тебе надо денег для измены мне с твоею тварью, так вот тебе
эти деньги, я сама тебе их даю, возьми, если ты так бесчестен, что возьмешь!..» Я уличить его хотела, и что же?
Коль убил, так убил, а
как же
это, коли убил, так не убил — кто
поймет это?
Затем предоставлено было слово самому подсудимому. Митя встал, но сказал немного. Он был страшно утомлен и телесно, и духовно. Вид независимости и силы, с которым он появился утром в залу, почти исчез. Он
как будто что-то пережил в
этот день на всю жизнь, научившее и вразумившее его чему-то очень важному, чего он прежде не
понимал. Голос его ослабел, он уже не кричал,
как давеча. В словах его послышалось что-то новое, смирившееся, побежденное и приникшее.
Он
понимал,
как тяжело такому,
как Митя, прямо вдруг перешагнуть в сообщество убийц и мошенников и что к
этому надо сперва привыкнуть.
Голубчики мои, — дайте я вас так назову — голубчиками, потому что вы все очень похожи на них, на
этих хорошеньких сизых птичек, теперь, в
эту минуту,
как я смотрю на ваши добрые, милые лица, — милые мои деточки, может быть, вы не
поймете, что я вам скажу, потому что я говорю часто очень непонятно, но вы все-таки запомните и потом когда-нибудь согласитесь с моими словами.
Неточные совпадения
Полицеймейстер, точно, был чудотворец:
как только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «
Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени,
как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, —
это все было со стороны рыбного ряда.
— Разумеется, я
это очень
понимаю. Экой дурак старик! Ведь придет же в восемьдесят лет этакая дурь в голову! Да что, он с виду
как? бодр? держится еще на ногах?
—
Как, губернатор разбойник? — сказал Чичиков и совершенно не мог
понять,
как губернатор мог попасть в разбойники. — Признаюсь,
этого я бы никак не подумал, — продолжал он. — Но позвольте, однако же, заметить: поступки его совершенно не такие, напротив, скорее даже мягкости в нем много. — Тут он привел в доказательство даже кошельки, вышитые его собственными руками, и отозвался с похвалою об ласковом выражении лица его.
Что Ноздрев лгун отъявленный,
это было известно всем, и вовсе не было в диковинку слышать от него решительную бессмыслицу; но смертный, право, трудно даже
понять,
как устроен
этот смертный:
как бы ни была пошла новость, но лишь бы она была новость, он непременно сообщит ее другому смертному, хотя бы именно для того только, чтобы сказать: «Посмотрите,
какую ложь распустили!» — а другой смертный с удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет сам: «Да
это совершенно пошлая ложь, не стоящая никакого внимания!» — и вслед за тем сей же час отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе с ним воскликнуть с благородным негодованием: «
Какая пошлая ложь!» И
это непременно обойдет весь город, и все смертные, сколько их ни есть, наговорятся непременно досыта и потом признают, что
это не стоит внимания и не достойно, чтобы о нем говорить.
— Послушайте, матушка… эх,
какие вы! что ж они могут стоить? Рассмотрите: ведь
это прах.
Понимаете ли?
это просто прах. Вы возьмите всякую негодную, последнюю вещь, например, даже простую тряпку, и тряпке есть цена: ее хоть, по крайней мере, купят на бумажную фабрику, а ведь
это ни на что не нужно. Ну, скажите сами, на что оно нужно?