Неточные совпадения
Но люди, для которых деревня почему-либо составляет необходимость (хотя бы ради связи с прошлым или ради приобретения ясного представления о рваном русском мужике), охотно примиряются со
всеми этими неудобствами
за те воистину восстановляющие (физически и умственно) блага, которыми она обилует.
Культурный человек не принимает в расчет ни вёдра, ни дождя, ни ветров, ни червя, ни земляной блохи, ни мошки, ни
того, что в один прекрасный день у привода молотилки вдруг не окажется ремня, а у самой молотилки двух-трех пальцев (вчера еще
все было цело, а вдруг
за ночь пропало!).
Но, скажут мне,
все эти Заманиловки не созданы нами, а дошли до нас в
том самом составе и в
тех же размерах, в каких они представляются и ныне,
то есть со
всеми Тараканихами, Летесихами и другими пустошами, в которых растет белоус. Как же поступить с ними? Ужели ограничиться только уплатою
за них земских сборов, не попытавши даже, хорош ли там вырастет лен?
Все остальное закрыто для нас завесою,
за которую заглядывать положительно неудобно, ибо,
того гляди, или кого-нибудь введешь в соблазн, или нечто потрясешь.
Понятно, что при такой простоте воззрений
за глаза достаточно было и куроцапов, чтобы удовлетворять
всем потребностям благоустройства и благочиния. В их ведении была маршировка, а так как в
то время
все было так подстроено, что всякий маршировал сам собой,
то куроцапы не суетились, не нюхали, но просто взимали дани, а в прочее время пили без просыпу.
— Очень счастлив. Но ежели
за мои тогдашние затеи мне суждено ответствовать по
всей строгости законов,
то могу ли я, по крайней мере, надеяться, что настоящая перемена в моем образе мыслей будет принята во внимание?
Однажды, когда, прочитав в одном сочинении составленный якобы некоторым городничим „Устав о печении пирогов“, я, в подражание оному, написал „Правила о
том, в какие дни и с каким маслом надлежит вкушать блины“, и в другой раз, когда, прочитав, как один городничий на
все представления единообразно отвечал: „не потерплю!“ и „разорю!“ — я, взяв оного
за образец, тоже упразднил словесные изъяснения и заменил оные звукоподражательностью.
Вот
все, что я имел вам сказать для первого знакомства. Кажется, не забыл ничего. Но если бы вы встретили в моих словах повод для превратных толкований,
то прошу обращаться ко мне
за разъяснениями: двери моей квартиры всегда будут открыты для вас. Мне даже приятно будет вас видеть сколь возможно чаще, потому что урядник, в ожидании разъяснений, может помочь моей прислуге нарубить дров, поносить воды и вообще оказать услугу по домашнему обиходу.
Между
тем Грацианов не только не лишал меня своего покровительства, но
все больше и больше сближался со мною. Обыкновенно он приходил ко мне обедать и в это время обменивался со мной мыслями по
всем отраслям сердцеведения, причем каждый раз обнадеживал, что я могу смело быть с ним откровенным и что вообще, покуда он тут, я не имею никакого основания трепетать
за свое будущее.
— Зачем? — повторил он
за мной и вслед
за тем залился добродушным смехом. — Да очень понятно, зачем! Наверное, у вас на кухне лишние куски остаются, так вот… Ах,
все мы говядинку любим! — прибавил он со вздохом. — Но, разумеется, ежели вы протестуете…
Но, в сущности, повторяю,
все эти тревоги — фальшивые. И ежели отрешиться от мысли о начальстве, ежели победить в себе потребность каяться, признаваться и снимать шапку, ежели сказать себе:
за что же начальство с меня будет взыскивать, коли я ничего не делаю,и ежели, наконец, раз навсегда сознать, что и становые и урядники —
все это нечто эфемерное, скоропреходящее, на песце построенное (особливо, коли есть кому пожаловаться в губернии),
то, право, жить можно. Умирать же и подавно ни от кого запрета нет…
Природа оцепенела; дом со
всех сторон сторожит сад, погруженный в непробудный сон; прислуга забралась на кухню, и только смутный гул напоминает, что где-то далеко происходит галдение, выдающее себя
за жизнь; в барских покоях ни шороха; даже мыши — и
те беззвучно перебегают из одного угла комнаты в другой.
Каким оком, милостивым или немилостивым, взглянет Растопыря на Монрепо и скрывающегося в нем отшельника? не найдет ли он, что сам факт отшельничества есть факт подозрительный, влекущий
за собой лишение хотя и не
всех — у Растопыри доброе сердце, —
то хотя некоторых прав состояния?
— Помилуйте, ваше скородие, — отвечал он, — уж ежели мы во время секуциев — и
то, значит, со
всем нашим удовольствием, так теперича и подавно нас
за эти самые бунты…
В глазах закона я это право имею. Я знаю, что было бы очень некрасиво, если б вдруг
все стали ничего не делать, но так как мне достоверно известно, что существуют на свете такие неусыпающие черви, которым никак нельзя «ничего не делать»,
то я и позволяю себе маленькую льготу: с утра до ночи отдыхаю одетым, а с ночи до утра отдыхаю в одном нижнем белье. По-видимому, и закону
все это отлично известно, потому что и он с меня
за мое отдыхание никакого взыска не полагает.
До меня даже такие слухи доходят, будто бы Грацианов ночей из-за меня не спит. Говорят, будто он так выражается: «Кабы у меня в стану
все такие „граждане“ жили, как Колупаев да Разуваев, — я был бы поперек себя толще, а
то вот принесла нелегкая эту „заразу“…» И при последних словах будто бы заводит глаза в сторону Монрепо…
Ау, дружище! где ты и как живешь? Ежели в Монрепе изнываешь,
то брось
все, продавай
за грош и кати сюда. Ибо лета наши приходят преклонные, и, следовательно, закат дней своих нам не унывающе, но веселящеся провести надлежит.
Старого-то — отличный был, царство небесное! — сменили
за то, что
все в городе сиднем сидел (кстати, он мне потом жаловался: „Ведь и Илья Муромец, — говорит, — сколько лет сиднем сидел, однако когда понадобилось…“).
Место — две десятины; в самый раз, значит, и
то, пожалуй,
за всем не усмотришь; забор подгнил, а местами даже повалился — надо новый строить; дом, ежели маленько его поправить,
то хватит надолго; и мебель есть, а в одной комнате даже ванна мраморная стоит, в которой жидовин-откупщик свое тело белое нежил; руина… ну, это, пожалуй, „питореск“, и больше ничего; однако существует легенда, будто по ночам здесь собираются сирые и неимущие, лижут кирпичи, некогда обагрявшиеся сивухой, и бывают пьяны.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово: что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я тебе вспомню это! А
все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот тебе и сейчас! Вот тебе ничего и не узнали! А
все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с
той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает, что он
за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Да объяви
всем, чтоб знали: что вот, дискать, какую честь бог послал городничему, — что выдает дочь свою не
то чтобы
за какого-нибудь простого человека, а
за такого, что и на свете еще не было, что может
все сделать,
все,
все,
все!
Осип (выходит и говорит
за сценой).Эй, послушай, брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без денег; да скажи, чтоб сейчас привели к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб
все живее, а не
то, мол, барин сердится. Стой, еще письмо не готово.
Анна Андреевна. Тебе
все такое грубое нравится. Ты должен помнить, что жизнь нужно совсем переменить, что твои знакомые будут не
то что какой-нибудь судья-собачник, с которым ты ездишь травить зайцев, или Земляника; напротив, знакомые твои будут с самым тонким обращением: графы и
все светские… Только я, право, боюсь
за тебя: ты иногда вымолвишь такое словцо, какого в хорошем обществе никогда не услышишь.
Глеб — он жаден был — соблазняется: // Завещание сожигается! // На десятки лет, до недавних дней // Восемь тысяч душ закрепил злодей, // С родом, с племенем; что народу-то! // Что народу-то! с камнем в воду-то! //
Все прощает Бог, а Иудин грех // Не прощается. // Ой мужик! мужик! ты грешнее
всех, // И
за то тебе вечно маяться!