Неточные совпадения
Но люди, для которых деревня почему-либо составляет необходимость (хотя бы ради связи с прошлым или ради приобретения ясного представления о рваном русском мужике), охотно примиряются со
всеми этими неудобствами
за те воистину восстановляющие (физически и умственно) блага, которыми она обилует.
Культурный человек не принимает в расчет ни вёдра, ни дождя, ни ветров, ни червя, ни земляной блохи, ни мошки, ни
того, что в один прекрасный день у привода молотилки вдруг не окажется ремня, а у самой молотилки двух-трех пальцев (вчера еще
все было цело, а вдруг
за ночь пропало!).
Но, скажут мне,
все эти Заманиловки не созданы нами, а дошли до нас в
том самом составе и в
тех же размерах, в каких они представляются и ныне,
то есть со
всеми Тараканихами, Летесихами и другими пустошами, в которых растет белоус. Как же поступить с ними? Ужели ограничиться только уплатою
за них земских сборов, не попытавши даже, хорош ли там вырастет лен?
Все остальное закрыто для нас завесою,
за которую заглядывать положительно неудобно, ибо,
того гляди, или кого-нибудь введешь в соблазн, или нечто потрясешь.
Понятно, что при такой простоте воззрений
за глаза достаточно было и куроцапов, чтобы удовлетворять
всем потребностям благоустройства и благочиния. В их ведении была маршировка, а так как в
то время
все было так подстроено, что всякий маршировал сам собой,
то куроцапы не суетились, не нюхали, но просто взимали дани, а в прочее время пили без просыпу.
— Очень счастлив. Но ежели
за мои тогдашние затеи мне суждено ответствовать по
всей строгости законов,
то могу ли я, по крайней мере, надеяться, что настоящая перемена в моем образе мыслей будет принята во внимание?
Однажды, когда, прочитав в одном сочинении составленный якобы некоторым городничим „Устав о печении пирогов“, я, в подражание оному, написал „Правила о
том, в какие дни и с каким маслом надлежит вкушать блины“, и в другой раз, когда, прочитав, как один городничий на
все представления единообразно отвечал: „не потерплю!“ и „разорю!“ — я, взяв оного
за образец, тоже упразднил словесные изъяснения и заменил оные звукоподражательностью.
Вот
все, что я имел вам сказать для первого знакомства. Кажется, не забыл ничего. Но если бы вы встретили в моих словах повод для превратных толкований,
то прошу обращаться ко мне
за разъяснениями: двери моей квартиры всегда будут открыты для вас. Мне даже приятно будет вас видеть сколь возможно чаще, потому что урядник, в ожидании разъяснений, может помочь моей прислуге нарубить дров, поносить воды и вообще оказать услугу по домашнему обиходу.
Между
тем Грацианов не только не лишал меня своего покровительства, но
все больше и больше сближался со мною. Обыкновенно он приходил ко мне обедать и в это время обменивался со мной мыслями по
всем отраслям сердцеведения, причем каждый раз обнадеживал, что я могу смело быть с ним откровенным и что вообще, покуда он тут, я не имею никакого основания трепетать
за свое будущее.
— Зачем? — повторил он
за мной и вслед
за тем залился добродушным смехом. — Да очень понятно, зачем! Наверное, у вас на кухне лишние куски остаются, так вот… Ах,
все мы говядинку любим! — прибавил он со вздохом. — Но, разумеется, ежели вы протестуете…
Но, в сущности, повторяю,
все эти тревоги — фальшивые. И ежели отрешиться от мысли о начальстве, ежели победить в себе потребность каяться, признаваться и снимать шапку, ежели сказать себе:
за что же начальство с меня будет взыскивать, коли я ничего не делаю,и ежели, наконец, раз навсегда сознать, что и становые и урядники —
все это нечто эфемерное, скоропреходящее, на песце построенное (особливо, коли есть кому пожаловаться в губернии),
то, право, жить можно. Умирать же и подавно ни от кого запрета нет…
Природа оцепенела; дом со
всех сторон сторожит сад, погруженный в непробудный сон; прислуга забралась на кухню, и только смутный гул напоминает, что где-то далеко происходит галдение, выдающее себя
за жизнь; в барских покоях ни шороха; даже мыши — и
те беззвучно перебегают из одного угла комнаты в другой.
Каким оком, милостивым или немилостивым, взглянет Растопыря на Монрепо и скрывающегося в нем отшельника? не найдет ли он, что сам факт отшельничества есть факт подозрительный, влекущий
за собой лишение хотя и не
всех — у Растопыри доброе сердце, —
то хотя некоторых прав состояния?
— Помилуйте, ваше скородие, — отвечал он, — уж ежели мы во время секуциев — и
то, значит, со
всем нашим удовольствием, так теперича и подавно нас
за эти самые бунты…
В глазах закона я это право имею. Я знаю, что было бы очень некрасиво, если б вдруг
все стали ничего не делать, но так как мне достоверно известно, что существуют на свете такие неусыпающие черви, которым никак нельзя «ничего не делать»,
то я и позволяю себе маленькую льготу: с утра до ночи отдыхаю одетым, а с ночи до утра отдыхаю в одном нижнем белье. По-видимому, и закону
все это отлично известно, потому что и он с меня
за мое отдыхание никакого взыска не полагает.
До меня даже такие слухи доходят, будто бы Грацианов ночей из-за меня не спит. Говорят, будто он так выражается: «Кабы у меня в стану
все такие „граждане“ жили, как Колупаев да Разуваев, — я был бы поперек себя толще, а
то вот принесла нелегкая эту „заразу“…» И при последних словах будто бы заводит глаза в сторону Монрепо…
Ау, дружище! где ты и как живешь? Ежели в Монрепе изнываешь,
то брось
все, продавай
за грош и кати сюда. Ибо лета наши приходят преклонные, и, следовательно, закат дней своих нам не унывающе, но веселящеся провести надлежит.
Старого-то — отличный был, царство небесное! — сменили
за то, что
все в городе сиднем сидел (кстати, он мне потом жаловался: „Ведь и Илья Муромец, — говорит, — сколько лет сиднем сидел, однако когда понадобилось…“).
Место — две десятины; в самый раз, значит, и
то, пожалуй,
за всем не усмотришь; забор подгнил, а местами даже повалился — надо новый строить; дом, ежели маленько его поправить,
то хватит надолго; и мебель есть, а в одной комнате даже ванна мраморная стоит, в которой жидовин-откупщик свое тело белое нежил; руина… ну, это, пожалуй, „питореск“, и больше ничего; однако существует легенда, будто по ночам здесь собираются сирые и неимущие, лижут кирпичи, некогда обагрявшиеся сивухой, и бывают пьяны.
Неточные совпадения
Но в них не видно перемены; //
Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены //
Всё тот же тюлевый чепец; //
Всё белится Лукерья Львовна, //
Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны //
Всё тот же друг мосье Финмуш, // И
тот же шпиц, и
тот же муж; // А он,
всё клуба член исправный, //
Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет
за двух.
Татьяна в лес; медведь
за нею; // Снег рыхлый по колено ей; //
То длинный сук ее
за шею // Зацепит вдруг,
то из ушей // Златые серьги вырвет силой; //
То в хрупком снеге с ножки милой // Увязнет мокрый башмачок; //
То выронит она платок; // Поднять ей некогда; боится, // Медведя слышит
за собой, // И даже трепетной рукой // Одежды край поднять стыдится; // Она бежит, он
всё вослед, // И сил уже бежать ей нет.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый…
Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что
за грудь! // Что
за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —
Весь вечер Ленский был рассеян, //
То молчалив,
то весел вновь; // Но
тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он
за клавикорды // И брал на них одни аккорды, //
То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье // И для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил
за три с полтиной, // В придачу взяв еще
за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, // Да Мармонтеля третий
том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во
всех печалях ей дарит // И безотлучно с нею спит.