Неточные совпадения
Кормилица у
меня была своя крепостная, Домна, к которой
я впоследствии
любил бегать украдкой в деревню.
Вообще
я прожил детство как-то незаметно и не
любил попадаться на глаза, так что когда матушка случайно встречала
меня, то и она словно недоумевала, каким образом
я очутился у ней на дороге.
В детстве
я очень
любил все, что относилось до хозяйства, а потому и в настоящем случае прежде всего отправился к службам.
— Ну, ну… не пугайся! небось, не приеду! Куда
мне, оглашенной, к большим барам ездить… проживу и одна! — шутила тетенька, видя матушкино смущение, — живем мы здесь с Фомушкой в уголку, тихохонько, смирнехонько, никого нам не надобно! Гостей не зовем и сами в гости не ездим… некуда! А коли ненароком вспомнят добрые люди, милости просим! Вот только жеманниц смерть не
люблю, прошу извинить.
— Не надо. Пусть трудится; Бог труды
любит. Скажите ему, поганцу, что от его нагаек у
меня и до сих пор спину ломит. И не сметь звать его барином. Какой он барин! Он — столяр Потапка, и больше ничего.
Ах, да и не
люблю я этих… задумчивых!
Я и прислугу держу веселую;
люблю, чтоб около
меня с довольными лицами ходили, разговаривали, песни пели.
—
Я больше всего русский язык
люблю. У нас сочинения задают, переложения, особливо из Карамзина. Это наш лучший русский писатель. «Звон вечевого колокола раздался, и вздрогнули сердца новгородцев» — вот он как писал! Другой бы сказал: «Раздался звон вечевого колокола, и сердца новгородцев вздрогнули», а он знал, на каких словах ударение сделать!
Приехали мы в Гришково, когда уж солнце закатывалось, и остановились у старого Кузьмы, о котором
я еще прежде от матушки слыхивал, как об умном и честном старике. Собственно говоря, он не держал постоялого двора, а была у него изба чуть-чуть просторнее обыкновенной крестьянской, да особо от нее, через сенцы, была пристроена стряпущая. Вообще помещение было не особенно приютное, но помещики нашего околотка, проезжая в Москву, всегда останавливались у Кузьмы и
любили его.
Детей у него было четверо и всё сыновья — дядя
любил мудреные имена, и потому сыновья назывались: Ревокат, Феогност, Селевк и Помпей — были тоже придавлены и испуганы, по крайней мере, в присутствии отца, у которого на лице, казалось, было написано: «А вот
я тебя сейчас прокляну!» Когда
я зазнал их, это были уже взрослые юноши, из которых двое посещали университет, а остальные кончали гимназию.
— Теперь мать только распоясывайся! — весело говорил брат Степан, — теперь, брат, о полотках позабудь — баста! Вот они, пути провидения! Приехал дорогой гость, а у нас полотки в опалу попали. Огурцы промозглые, солонина с душком — все полетит в застольную! Не миновать, милый друг, и на Волгу за рыбой посылать, а рыбка-то кусается! Дед — он пожрать
любит — это
я знаю! И сам хорошо ест, и другие чтоб хорошо ели — вот у него как!
— Во время француза, — продолжает он, возвращаясь к лимонам (как и все незанятые люди, он
любит кругом да около ходить), — как из Москвы бегали,
я во Владимирской губернии у одного помещика в усадьбе флигелек снял, так он в ранжерее свои лимоны выводил. На целый год хватало.
Мне хочется возразить, что в Полтавской Переяславль, но, зная, что дедушка не
любит возражений,
я воздерживаюсь.
В начале шестого подают чай, и ежели время вёдреное, то дедушка пьет его на балконе. Гостиная выходит на запад, и старик
любит понежиться на солнышке. Но в сад он, сколько
мне помнится, ни разу не сходил и даже в экипаже не прогуливался. Вообще сидел сиднем, как и в Москве.
— Другие
любят ужинать, — заговаривает отец, — а
я так не могу.
—
Я говорю: иные
любят ужинать… — хочет объяснить отец.
— Не знаю… не
люблю я его! — отвечает Соловкина, предчувствуя, что шла речь о ее вчерашнем вечере.
— И как еще дорого! именно только это и дорого! — умиляется матушка. —
Мне сын из Петербурга пишет: «Начальство
меня, маменька,
любит, а с этим
я могу смело смотреть будущему в глаза!»
Но возвращаюсь к миросозерцанию Аннушки.
Я не назову ее сознательной пропагандисткой, но поучать она
любила. Во время всякой еды в девичьей немолчно гудел ее голос, как будто она вознаграждала себя за то мертвое молчание, на которое была осуждена в боковушке. У матушки всегда раскипалось сердце, когда до слуха ее долетало это гудение, так что, даже не различая явственно Аннушкиных речей, она уж угадывала их смысл.
Известны были, впрочем, два факта: во-первых, что в летописях малиновецкой усадьбы, достаточно-таки обильных сказаниями о последствиях тайных девичьих вожделений, никогда не упоминалось имя Конона в качестве соучастника, и во-вторых, что за всем тем он, как
я сказал выше,
любил, в праздничные дни, одевшись в суконную пару, заглянуть в девичью, и, стало быть, стремление к прекрасной половине человеческого рода не совсем ему было чуждо.
— Нет,
я таков. Всякое дело по справедливости
люблю делать. Ты
меня одолжишь, а
я тебя за это благодарить буду.
— А ты говоришь: потемнело! Коли съедят, так чего ж тут! Не
люблю я, когда пустяки говорят. В полях каково?
— Бог труды
любит, — говорит он и, чувствуя, как всем его телом овладела истома, прибавляет: — Однако как
меня сегодня разломало!
— Чем вас потчевать? — захлопотала вдова. — Мужчины,
я знаю,
любят чай с ромом пить, а у нас, извините, не то что рому, и чаю в заводе нет. Не хотите ли молочка?
— Прелестное имя. Michel! Вы
меня будете
любить?!
—
Я и теперь вас
люблю, ваше сиятельство!
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу //
Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но
я,
любя, был глуп и нем.
Дианы грудь, ланиты Флоры // Прелестны, милые друзья! // Однако ножка Терпсихоры // Прелестней чем-то для
меня. // Она, пророчествуя взгляду // Неоцененную награду, // Влечет условною красой // Желаний своевольный рой. //
Люблю ее, мой друг Эльвина, // Под длинной скатертью столов, // Весной на мураве лугов, // Зимой на чугуне камина, // На зеркальном паркете зал, // У моря на граните скал.
Увы, Татьяна увядает; // Бледнеет, гаснет и молчит! // Ничто ее не занимает, // Ее души не шевелит. // Качая важно головою, // Соседи шепчут меж собою: // Пора, пора бы замуж ей!.. // Но полно. Надо
мне скорей // Развеселить воображенье // Картиной счастливой любви. // Невольно, милые мои, //
Меня стесняет сожаленье; // Простите
мне:
я так
люблю // Татьяну милую мою!
Увы, на разные забавы //
Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, //
Я балы б до сих пор
любил. //
Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; //
Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго
я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, //
Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце
мне.