Неточные совпадения
Но расчет на богатое приданое
не оправдался: по купеческому обыкновению, его обманули, а он, в свою очередь, выказал при этом непростительную слабость характера. Напрасно сестры уговаривали его
не ехать в церковь для венчания, покуда
не отдадут договоренной суммы полностью; он доверился льстивым обещаниям
и обвенчался. Вышел
так называемый неравный брак, который впоследствии сделался источником бесконечных укоров
и семейных сцен самого грубого свойства.
И, что еще удивительнее: об руку с этим сплошным мучительством шло
и так называемое пошехонское «раздолье», к которому
и поныне
не без тихой грусти обращают свои взоры старички.
Тем
не меньше по части помещиков
и здесь было людно (селений, в которых жили
так называемые экономические крестьяне, почти совсем
не было).
А
так как, несмотря на объезды, все-таки приходилось захватить хоть краешек болота, то в
таких местах настилались бесконечные мостовники, память о которых
не изгладилась во мне
и доднесь.
Так как в то время существовала мода подстригать деревья (мода эта проникла в Пошехонье… из Версаля!), то тени в саду почти
не существовало,
и весь он раскинулся на солнечном припеке,
так что
и гулять в нем охоты
не было.
Тем
не менее, когда в ней больше уж
не нуждались, то
и этот ничтожный расход
не проходил ей даром.
Так, по крайней мере, практиковалось в нашем доме. Обыкновенно ее называли «подлянкой
и прорвой», до следующих родов, когда она вновь превращалась в «голубушку Ульяну Ивановну».
И хоть я узнал ее, уже будучи осьми лет, когда родные мои были с ней в ссоре (думали, что услуг от нее
не потребуется), но она
так тепло меня приласкала
и так приветливо назвала умницей
и погладила по головке, что я невольно расчувствовался.
В нашем семействе
не было в обычае по головке гладить, — может быть, поэтому ласка чужого человека
так живо на меня
и подействовала.
Были у нас
и дети, да
так и перемерли ангельские душеньки,
и всё
не настоящей смертью, а либо с лавки свалится, либо кипятком себя ошпарит.
А наконец, возвращаюсь я однажды с родов домой, а меня прислуга встречает: «Ведь Прохор-то Семеныч — это муж-то мой! — уж с неделю дома
не бывал!»
Не бывал да
не бывал, да
так с тех пор словно в воду
и канул.
И вот как раз в
такое время, когда в нашем доме за Ульяной Ивановной окончательно утвердилась кличка «подлянки», матушка (она уж лет пять
не рожала), сверх ожидания, сделалась в девятый раз тяжела,
и так как годы ее были уже серьезные, то она задумала ехать родить в Москву.
Впрочем, отпускали исключительно девочек,
так как увольнение мальчика (будущего тяглеца) считалось убыточным; девка же,
и по достижении совершенных лет, продавалась на вывод
не дороже пятидесяти рублей ассигнациями.
Последнее представлялось высшим жизненным идеалом,
так как все в доме говорили о генералах, даже об отставных,
не только с почтением, но
и с боязнью.
— Бывали же прежде
такие случаи — отче-го ж
не случиться
и теперь?
Тем
не менее,
так как у меня было много старших сестер
и братьев, которые уже учились в то время, когда я ничего
не делал, а только прислушивался
и приглядывался, то память моя все-таки сохранила некоторые достаточно яркие впечатления.
Очень возможно, что, вследствие
таких бессмысленных гигиенических условий, все мы впоследствии оказались хилыми, болезненными
и не особенно устойчивыми в борьбе с жизненными случайностями.
Ни в характерах, ни в воспитании, ни в привычках супругов
не было ничего общего,
и так как матушка была из Москвы привезена в деревню, в совершенно чуждую ей семью, то в первое время после женитьбы положение ее было до крайности беспомощное
и приниженное.
Или обращаются к отцу с вопросом: «А скоро ли вы, братец, имение на приданое молодой хозяюшки купите?»
Так что даже отец, несмотря на свою вялость, по временам гневался
и кричал: «Язвы вы, язвы! как у вас язык
не отсохнет!» Что же касается матушки, то она, натурально, возненавидела золовок
и впоследствии доказала
не без жестокости, что память у нее относительно обид
не короткая.
Таким образом, к отцу мы, дети, были совершенно равнодушны, как
и все вообще домочадцы, за исключением, быть может, старых слуг, помнивших еще холостые отцовские годы; матушку, напротив, боялись как огня, потому что она являлась последнею карательною инстанцией
и притом
не смягчала, а, наоборот, всегда усиливала меру наказания.
Благодаря этому педагогическому приему во время классов раздавались неумолкающие детские стоны, зато внеклассное время дети сидели смирно,
не шевелясь,
и весь дом погружался в
такую тишину, как будто вымирал.
Прогневается на какого-нибудь «
не так ступившего» верзилу, да
и поставит его возле себя на колени, а
не то
так прикажет до конца обеда земные поклоны отбивать.
И все это говорилось без малейшей тени негодования, без малейшей попытки скрыть гнусный смысл слов, как будто речь шла о самом обыденном факте. В слове «шельма» слышалась
не укоризна, а скорее что-то ласкательное, вроде «молодца». Напротив, «простофиля»
не только
не встречал ни в ком сочувствия, но возбуждал нелепое злорадство, которое
и формулировалось в своеобразном афоризме: «
Так и надо учить дураков!»
Были, впрочем,
и либеральные помещики. Эти
не выслеживали девичьих беременностей, но замуж выходить все-таки
не позволяли,
так что, сколько бы ни было у «девки» детей, ее продолжали считать «девкою» до смерти, а дети ее отдавались в дальние деревни, в детикрестьянам.
И все это хитросплетение допускалось ради лишней тальки пряжи, ради лишнего вершка кружева.
Девичий гомон мгновенно стихает; головы наклоняются к работе; иглы проворно мелькают, коклюшки стучат. В дверях показывается заспанная фигура барыни, нечесаной, немытой, в засаленной блузе. Она зевает
и крестит рот; иногда
так постоит
и уйдет, но в иной день заглянет
и в работы. В последнем случае редко проходит, чтобы
не раздалось, для начала дня, двух-трех пощечин. В особенности достается подросткам, которые еще учатся
и очень часто портят работу.
—
И куда
такая пропасть выходит говядины? Покупаешь-покупаешь, а как ни спросишь — все нет да нет… Делать нечего, курицу зарежь… Или лучше вот что: щец с солониной свари, а курица-то пускай походит… Да за говядиной в Мялово сегодня же пошлите, чтобы пуда два… Ты смотри у меня, старый хрыч. Говядинка-то нынче кусается… четыре рублика (ассигнациями) за пуд… Поберегай,
не швыряй зря. Ну, горячее готово; на холодное что?
— Ну,
так соусу у нас нынче
не будет, — решает она. —
Так и скажу всем: старый хрен любовнице соус скормил. Вот ужо барин за это тебя на поклоны поставит.
Так, прахом, все хлопоты пойдут… после смерти
и помянуть-то никто
не вздумает!
И умру я одна-одинешенька,
и похоронят меня… гроба-то, пожалуй, настоящего
не сделают,
так, колоду какую-нибудь…
Лишних слов
не допускается; всякая мысль выражена в приказательной форме, кратко
и определенно,
так, чтобы все нужное уместилось на лицевой стороне четвертушки.
Как только персики начнут выходить в «косточку»,
так их тщательно пересчитывают, а затем уже всякий плод, хотя бы
и не успевший дозреть, должен быть сохранен садовником
и подан барыне для учета.
Но нынешний день уж
такой выдался, что, видно, ей
и отдохнуть
не придется.
— Ну-ка, иди, казенный человек! — по обыкновению, начинает иронизировать Анна Павловна. — Фу-ты, какой франт! да, никак,
и впрямь это великановский Сережка… извините,
не знаю, как вас по отчеству звать… Поверните-ка его… вот
так! как раз по последней моде одет!
Опять у мужичков целые сутки пропали, а
не то
так и двои!
— «
Так вы
не беспокойтесь; коли ваше дело правое, мы его в вашу пользу
и решим.
А он в ответ: «Да уж потерпите; это у него характер
такой!..
не может без того, чтоб спервоначалу
не измучить, а потом вдруг возьмет да в одночасье
и решит ваше дело».
— Чудо! Для господ ягода
не поспела, а от них малиной
так и разит!
Анна Павловна
и Василий Порфирыч остаются с глазу на глаз. Он медленно проглатывает малинку за малинкой
и приговаривает: «Новая новинка — в первый раз в нынешнем году! раненько поспела!» Потом
так же медленно берется за персик, вырезывает загнивший бок
и, разрезав остальное на четыре части,
не торопясь, кушает их одну за другой, приговаривая: «Вот хоть
и подгнил маленько, а сколько еще хорошего места осталось!»
Старик, очевидно, в духе
и собирается покалякать о том, о сем, а больше ни о чем. Но Анну Павловну
так и подмывает уйти. Она
не любит празднословия мужа, да ей
и некогда. Того гляди, староста придет, надо доклад принять, на завтра распоряжение сделать. Поэтому она сидит как на иголках
и в ту минуту, как Василий Порфирыч произносит...
— Как сказать, сударыня… как будем кормить… Ежели зря будем скотине корм бросать — мало будет, а ежели с расчетом,
так достанет. Коровам-то можно
и яровой соломки подавывать, благо нынче урожай на овес хорош. Упреждал я вас в ту пору с пустошами погодить,
не все в кортому сдавать…
— Вот
так оказия! А впрочем,
и то сказать, целый день туда да сюда… Поневоле замотаешься! Как бы
и завтра
не забыть! Напомни.
— Ах, да ведь я
и лба-то сегодня
не перекрестила… ах, грех какой! Ну, на этот раз Бог простит! Сашка! подтычь одеяло-то… плотнее… вот
так!
Так проходит летний день в господской усадьбе. Зимой, под влиянием внешних условий, картина видоизменяется, но, в сущности, крепостная страда
не облегчается, а, напротив, даже усиливается. Краски сгущаются, мрак
и духота доходят до крайних пределов.
Как начали ученье старшие братья
и сестры — я
не помню. В то время, когда наша домашняя школа была уже в полном ходу, между мною
и непосредственно предшествовавшей мне сестрой было разницы четыре года,
так что волей-неволей пришлось воспитывать меня особо.
Вообще я прожил детство как-то незаметно
и не любил попадаться на глаза,
так что когда матушка случайно встречала меня, то
и она словно недоумевала, каким образом я очутился у ней на дороге.
Тем
не менее,
так как я был дворянский сын,
и притом мне минуло уже семь лет, то волей-неволей приходилось подумать о моем ученье.
И ее «
не трогали»
и не угнетали работой, но
так как она умела печь белый хлеб, то определили пекаршей при доме
и просвирней при церкви.
Целый час я проработал
таким образом, стараясь утвердить пальцы
и вывести хоть что-нибудь похожее на палку, изображенную в лежавшей передо мною прописи; но пальцы от чрезмерных усилий все меньше
и меньше овладевали пером. Наконец матушка вышла из своего убежища, взглянула на мою работу
и, сверх ожидания,
не рассердилась, а только сказала...
— Вот
так огород нагородил! Ну, ничего,
и всегда
так начинают. Вот она, палочка-то! кажется, мудрено ли ее черкнуть, а выходит, что привычка да
и привычка нужна! Главное, старайся
не тискать перо между пальцами, держи руку вольно, да
и сам сиди вольнее,
не пригибайся. Ну, ничего, ничего,
не конфузься! Бог милостив! ступай, побегай!
Разве что по чарочке обнесет,
так и вино у него
не купленное, а откупщиково положение, потому у Николы кабак.
— Покуда еще намерения
такого не имею. Я еще
и сам, слава Богу… Разве лет через десять что будет. Да старший-то сын у меня
и пристрастия к духовному званию
не имеет, хочет по гражданской части идти. Урок, вишь, у какого-то начальника нашел,
так тот его обнадеживает.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Он знак подаст —
и все хлопочут; // Он пьет — все пьют
и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; //
Так, он хозяин, это ясно: //
И Тане уж
не так ужасно, //
И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к дверям идет.
Но в них
не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович
так же глуп, // Семен Петрович
так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, //
И тот же шпиц,
и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё
так же смирен,
так же глух //
И так же ест
и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж тем с нее
не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька
и мать // Велели звать,
и нет причины // Тебе на зов
не приезжать». — // «Но куча будет там народу //
И всякого
такого сброду…» — // «
И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!