Неточные совпадения
Владелец этой усадьбы (называлась она, как и следует, «Отрадой») был выродившийся и
совсем расслабленный представитель старинного барского рода, который по зимам жил в Москве, а на лето приезжал в усадьбу, но с соседями
не якшался (таково уж исконное свойство пошехонского дворянства, что бедный дворянин от богатого никогда ничего
не видит, кроме пренебрежения и притеснения).
А «хамкам» и
совсем ничего
не давали (я помню, как матушка беспокоилась во время сбора ягод, что вот-вот подлянки ее объедят); разве уж когда, что называется, ягоде обору нет, но и тут непременно дождутся, что она от долговременного стояния на погребе начнет плесневеть.
И постылому накладывалась на тарелку уже действительно
совсем подожженная и
не имевшая ни малейшей питательности щепка.
Да оно и
не могло быть иначе, потому что отношения к нам родителей были
совсем неестественные.
К сечению прибегали
не часто, но колотушки, как более сподручные, сыпались со всех сторон, так что «постылым»
совсем житья
не было.
И допускалось в этом смысле только одно ограничение: как бы
не застукать
совсем!
Тем
не менее
не все из нас находили это распоряжение справедливым и
не совсем охотно отдавались на «милость» матушки.
Я
не говорю ни о той восторженности, которая переполнила мое сердце, ни о тех
совсем новых образах, которые вереницами проходили перед моим умственным взором, — все это было в порядке вещей, но в то же время играло второстепенную роль.
Сереже становится горько. Потребность творить суд и расправу так широко развилась в обществе, что начинает подтачивать и его существование. Помилуйте! какой же он офицер! и здоровье у него далеко
не офицерское, да и
совсем он
не так храбр, чтобы лететь навстречу смерти ради стяжания лавров. Нет, надо как-нибудь это дело поправить! И вот он больше и больше избегает собеседований с мамашей и чаще и чаще совещается с папашей…
Настоящая гульба, впрочем, идет
не на улице, а в избах, где
не сходит со столов всякого рода угощение, подкрепляемое водкой и домашней брагой. В особенности чествуют старосту Федота, которого под руки,
совсем пьяного, водят из дома в дом. Вообще все поголовно пьяны, даже пастух распустил сельское стадо, которое забрело на господский красный двор, и конюха то и дело убирают скотину на конный двор.
Этим сразу старинные порядки были покончены. Тетеньки пошептались с братцем, но без успеха. Все дворовые почувствовали, что над ними тяготеет
не прежняя сутолока, а настоящая хозяйская рука, покамест молодая и неопытная, но обещающая в будущем распорядок и властность. И хотя молодая «барыня» еще продолжала играть песни с девушками, но забава эта повторялась все реже и реже, а наконец девичья
совсем смолкла, и веселые игры заменились целодневным вышиванием в пяльцах и перебиранием коклюшек.
Господский дом в «Уголке» почти
совсем развалился, а средств поправить его
не было. Крыша протекала; стены в комнатах были испещрены следами водяных потоков; половицы колебались; из окон и даже из стен проникал ветер. Владелицы никогда прежде
не заглядывали в усадьбу; им и в голову
не приходило, что они будут вынуждены жить в такой руине, как вдруг их постигла невзгода.
Одно горе: имение чересполосное; мужики остальных двух частей, при заглазном управлении,
совсем извольничались и, пожалуй,
не скоро пойдут на затеи новой помещицы.
Я
не помню, впрочем, чтоб до покупки Заболотья мы когда-нибудь езжали к ней, да и
не помню, чтобы и она у нас бывала, так что я
совсем ее
не знал.
Действительно, нас ожидало нечто
не совсем обыкновенное. Двор был пустынен; решетчатые ворота заперты; за тыном
не слышалось ни звука. Солнце палило так, что даже собака, привязанная у амбара,
не залаяла, услышав нас, а только лениво повернула морду в нашу сторону.
Был без меры жесток с солдатами, и, что всего важнее, жестокость его
не имела «воспитательного» характера, а проявлялась
совсем беспричинно.
Но
не дошло и до пятидесяти нагаек, как Улита
совсем замолчала. Улита лежала как пласт на рогоже, даже тело ее
не вздрагивало, когда нагайка, свистя, опускалась ей на спину.
С женою он
совсем примирился, так как понял, что она
не менее злонравна, нежели он, но в то же время гораздо умнее его и умеет хоронить концы.
Тут же,
совсем кстати, умер старый дворовый Потап Матвеев, так что и в пустом гробе надобности
не оказалось. Потапа похоронили в барском гробе, пригласили благочинного, нескольких соседних попов и дали знать под рукою исправнику, так что когда последний приехал в Овсецово, то застал уже похороны. Хоронили болярина Николая с почестями и церемониями, подобающими родовитому дворянину.
Не приказывала,
не горячилась, а только «рекомендовала», никого
не звала презрительными уменьшительными именами (Агашу, несмотря на то, что она была из Малиновца, так и называла Агашей, да еще прибавляла: «милая») и
совсем забывала, что на свете существует ручная расправа.
Можно было подумать, что она чего-то боится, чувствует, что живет «на людях», и даже как бы сознает, что ей, еще так недавно небогатой дворянке,
не совсем по зубам такой большой и лакомый кус.
Солнце садилось великолепно. Наполовину его уж
не было видно, и на краю запада разлилась широкая золотая полоса. Небо было
совсем чистое, синее; только немногие облака, легкие и перистые, плыли вразброд, тоже пронизанные золотом. Тетенька сидела в креслах прямо против исчезающего светила, крестилась и старческим голоском напевала: «Свете тихий…»
Летом, до поступления в казенное заведение, я
совсем в Москве
не бывал, но, чтобы
не возвращаться к этому предмету, забегу несколько вперед и расскажу мою первую поездку в «сердце России», для определения в шестиклассный дворянский институт, только что переименованный из университетского пансиона.
Тем
не менее
не могу
не сознаться, что на первый раз она встретила меня
совсем безучастным.
Это была серьезная победа в глазах матушки, потому что,
не дальше как за год перед тем, дед
совсем было склонился на сторону дяди Григория Павлыча, даже купил пополам с ним имение под Москвой и отправился туда на лето.
Он хранитель дедушкиной тайны, но, кажется,
не совсем верный.
— Самый это народ внимания
не стоящий, — отвечает он, принимая
совсем наклонное положение.
— По-моему, уж
совсем лучше ужинать
не подавать, чем намеднись у Голубовицких сосиски с кислой капустой!
Да и наряд необходимо иметь
совсем свежий, а
не подправленный из старенького.
—
Не надо! За старого моя Надёха (в сердцах матушка позволяет себе награждать сестрицу
не совсем ласковыми именами и эпитетами)
не пойдет. А тут еще с детьми вожжайся…
не надо!
Повторяю: подобные сцены возобновляются изо дня в день. В этой заглохшей среде, где и смолоду люди
не особенно ясно сознают, что нравственно и что безнравственно, в зрелых летах
совсем утрачивается всякая чуткость на этот счет. «Житейское дело» — вот ответ, которым определяются и оправдываются все действия, все речи, все помышления. Язык во рту свой,
не купленный, а мозги настолько прокоптились, что сделались уже неспособными для восприятия иных впечатлений, кроме неопрятных…
— Многие это говорят, однако я
не замечал. Клоп, я вам доложу,
совсем особенный запах имеет. Раздавишь его…
Она решается
не видеть и удаляется в гостиную. Из залы доносятся звуки кадрили на мотив «Шли наши ребята»; около матушки сменяются дамы одна за другой и поздравляют ее с успехами дочери. Попадаются и
совсем незнакомые, которые тоже говорят о сестрице. Чтоб
не слышать пересудов и
не сделать какой-нибудь истории, матушка вынуждена беспрерывно переходить с места на место. Хозяйка дома даже сочла нужным извиниться перед нею.
— Представьте себе… Клещевинов!
Совсем мы об нем и
не думали — вдруг сегодня Обрящин привез его к нам… извините, бога ради!
Глаза ее, покрытые старческою влагой, едва выглядывали из-под толстых, как бы опухших век (один глаз даже почти
совсем закрылся, так что на его месте видно было только мигающее веко); большой нос, точно цитадель, господствовал над мясистыми щеками, которых
не пробороздила еще ни одна морщина; подбородок был украшен приличествующим зобом.
Только к матушке она, кажется, питала
не совсем приязненные чувства, хотя и тут, я уверен, всячески старалась подавлять свою нелюбовь.
Дальнейших последствий стычки эти
не имели. Во-первых,
не за что было ухватиться, а во-вторых, Аннушку ограждала общая любовь дворовых. Нельзя же было вести ее на конюшню за то, что она учила рабов с благодарностью принимать от господ раны! Если бы в самом-то деле по ее сталось, тогда бы и разговор
совсем другой был. Но то-то вот и есть: на словах: «повинуйтесь! да благодарите!» — а на деле… Держи карман! могут они что-нибудь чувствовать… хамы! Легонько его поучишь, а он уж зубы на тебя точит!
И точно: Аннушка
не заставила себя ждать и уже
совсем было собралась сказать приличное случаю слово, но едва вымолвила: «Милостив батюшка-царь! и об нас, многострадальных рабах, вспомнил…» — как матушка уже налетела на нее.
Распоряжения самые суровые следовали одни за другими, и одни же за другими немедленно отменялись. В сущности, матушка была
не злонравна, но бесконтрольная помещичья власть приучила ее сыпать угрозами и в то же время притупила в ней способность предусматривать, какие последствия могут иметь эти угрозы. Поэтому, встретившись с таким своеобразным сопротивлением, она
совсем растерялась.
Мавруша
не только отшатнулась от него, но даже
совсем перестала с ним говорить.
Однако задача эта оказалась
не совсем легкою.
Дни проходили за днями; Ванька-Каин
не только
не винился, но, по-видимому,
совсем прижился. Он даже приобретал симпатию дворовых. Хотя его редко выпускали с конного двора, но так как он вместе с другими ходил обедать и ужинать в застольную, то до слуха матушки беспрерывно доносился оттуда хохот, который она,
не без основания, приписывала присутствию ненавистного балагура.
Это возражение как будто свидетельствовало, что резонирующая способность
не совсем еще в нем угасла. Но и она, пожалуй,
не была результатом самодеятельной внутренней работы, а слышал он, что другие так говорят, и машинально повторял с чужих слов.
Впрочем, она видела, что Конон, по мере разумения, свое дело делает, и понимала, что человек этот
не что иное, как машина, которую сбивать с однажды намеченной колеи безнаказанно нельзя, потому что она, пожалуй, и
совсем перестанет действовать.
Ежели же всего до последней мелочи ему вперед
не пересказать, то он, при первой же непредвиденности, или
совсем станет в тупик, или так напутает, что и мудрецу распутать
не под силу.
Известны были, впрочем, два факта: во-первых, что в летописях малиновецкой усадьбы, достаточно-таки обильных сказаниями о последствиях тайных девичьих вожделений, никогда
не упоминалось имя Конона в качестве соучастника, и во-вторых, что за всем тем он, как я сказал выше, любил, в праздничные дни, одевшись в суконную пару, заглянуть в девичью, и, стало быть, стремление к прекрасной половине человеческого рода
не совсем ему было чуждо.
На этом и кончились матримониальные поползновения Конона. Но семья наша
не успела еще собраться в Москву, как в девичьей случилось происшествие, которое всех заставило смотреть на «олуха»
совсем другими глазами. Катюшка оказалась с прибылью, и когда об этом произведено было исследование, то выяснилось, что соучастником в Катюшкином прегрешении был… Конон!
Но уже когда она в первый раз сделалась матерью, веселость с нее как рукой сняло, а теперь, когда ее во второй раз грех попутал, она с первой же минуты, как убедилась, что беды
не миновать,
совсем упала духом.
Время шло. Над Егоркой открыто измывались в застольной и беспрестанно подстрекали Ермолая на новые выходки, так что Федот наконец догадался и отдал жениха на село к мужичку в работники. Матренка, с своей стороны, чувствовала, как с каждым днем в ее сердце все глубже и глубже впивается тоска, и с нетерпением выслушивала сожаления товарок.
Не сожаления ей были нужны, а развязка.
Не та развязка, которой все ждали, а
совсем другая. Одно желание всецело овладело ею: погибнуть, пропасть!
Выпросит кринку снятого,
совсем синего молока, покрошит хлеба — и сыт; а
не дадут молока, и с водой тюри поест.