Неточные совпадения
Ежели кушанье оказывалось чересчур посоленным, то его призывали
и объявляли, что недосол на столе, а пересол на спине;
если в супе отыскивали таракана — повара опять призывали
и заставляли таракана разжевать.
Во-вторых,
если за ним
и не водилось ремесла, то он знал барские привычки, умел подавать брюки, обладал сноровкой, разговором
и т. д.
Если этого общения не существует,
если между ребенком
и природой нет никакой непосредственной
и живой связи, которая помогла бы первому заинтересоваться великою тайною вселенской жизни, то
и самые яркие
и разнообразные картины не разбудят его равнодушия.
Неизвестно, куда бы завели Анну Павловну эти горькие мысли,
если бы не воротилась горничная
и не доложила, что Кирюшка с Марфушкой дожидаются в девичьей.
Ухитряются даже свой собственный сургуч приготовлять, вырезывая сургучные печати из получаемых писем
и перетапливая их; но ведь
и его не наготовишься,
если зря тратить.
Они называют ее «молодцом», говорят, что у ней «губа не дура»
и что,
если бы не она, сидели бы они теперь при отцовских трехстах шестидесяти душах.
Правда, что дети не сознают, куда их ведут
и что с ними делается,
и это освобождает их от массы сердечных мук, которые истерзали бы их,
если бы они обладали сознательностью. Но что же значит это временное облегчение ввиду тех угроз, которыми чревато их будущее?
—
И, братец! сытехоньки! У Рождества кормили — так на постоялом людских щец похлебали! — отвечает Ольга Порфирьевна, которая тоже отлично понимает (церемония эта, в одном
и том же виде, повторяется каждый год), что
если бы она
и приняла братнино предложение, то из этого ничего бы не вышло.
Очень возможно, что она
и навсегда удержалась бы на этой стезе,
если б не золовки.
В таком же беспорядочном виде велось хозяйство
и на конном
и скотном дворах. Несмотря на изобилие сенокосов, сена почти никогда недоставало,
и к весне скотина выгонялась в поле чуть живая. Молочного хозяйства
и в заводе не было. Каждое утро посылали на скотную за молоком для господ
и были вполне довольны,
если круглый год хватало достаточно масла на стол. Это было счастливое время, о котором впоследствии долго вздыхала дворня.
Благодаря своей безалаберности они сами жили впроголодь, питаясь молоком, ягодами
и хлебом,
и если б не возможность прожить зиму в Малиновце, то неизвестно, как бы они извернулись.
Старик, в свою очередь, замахнулся на меня,
и кто знает, что бы тут произошло,
если бы Алемпий не вступился за меня.
Вот все, что я имел сказать о Заболотье.
Если написанная картина вышла суха
и недостаточно образна — прошу извинить. Мне кажется, впрочем, что все-таки она не будет лишнею для возможно полной характеристики «пошехонской старины».
Увы! отдавая свой приказ, матушка с болью сознавала, что
если в Заболотье
и можно было соследить за Могильцевым, то в городе руки у него были совершенно развязаны.
— Нельзя, голубушка, маменька строго-настрого приказала.
Если не ворочусь, как сказано, никуда вперед не отпустит.
И не просись.
Сверх того, она была уверена, что
если будет лично присутствовать при экзамене (а это допускалось), то
и я не посмеюотвечать худо…
Но
если редки проезжие, то в переулок довольно часто заглядывают разносчики с лотками
и разной посудиной на головах. Дедушка знает, когда какой из них приходит,
и всякому или махнет рукой («не надо!»), или приотворит окно
и кликнет. Например...
Лоточник,
если его позовут, остановится, обмакнет гречневик в конопляное масло, поваляет между ладонями, чтоб масло лучше впиталось,
и презентует покупателю.
Ежели он проигрывает
и даже
если ему сдают дурные карты, то он обижается, молча оставляет игру
и уходит к себе в комнату.
Тем не менее матушка откладывает на тарелку несколько персиков
и абрикосов
и уносит их в дедушкину спальню, на случай,
если б старик пожелал на ночь покушать.
Начинаются визиты. В начале первой зимы у семьи нашей знакомств было мало, так что
если б не три-четыре семейства из своих же соседей по именью, тоже переезжавших на зиму в Москву «повеселиться», то, пожалуй,
и ездить было бы некуда; но впоследствии, с помощью дяди, круг знакомств значительно разросся,
и визитация приняла обширные размеры.
За Соловкиными следуют Голубовицкие, за Голубовицкими — Мирзохановы
и т. д. Все остаются по нескольку минут,
и со всеми ведется светский разговор одинакового пошиба. Около трех часов,
если визиты перемежились, матушка кричит в переднюю...
Когда туалет кончен, происходит получасовое оглядыванье себя перед зеркалом, принятие различных поз, приседание
и проч.
Если вечер, на который едут, принадлежит к числу «паре», то из парикмахерской является подмастерье
и убирает сестрицыну голову.
Отец вздыхает. Одиночество, как ни привыкай к нему, все-таки не весело. Всегда он один, а
если не один, то скучает установившимся домашним обиходом. Он стар
и болен, а все другие здоровы… как-то глупо здоровы. Бегают, суетятся, болтают, сами не знают, зачем
и о чем. А теперь вот притихли все,
и если бы не Степан — никого, пожалуй,
и не докликался бы. Умри —
и не догадаются.
Билеты для входа в Собрание давались двоякие: для членов
и для гостей. Хотя последние стоили всего пять рублей ассигнациями, но матушка
и тут ухитрялась, в большинстве случаев, проходить даром. Так как дядя был исстари членом Собрания
и его пропускали в зал беспрепятственно, то он передавал свой билет матушке, а сам входил без билета. Но был однажды случай, что матушку чуть-чуть не изловили с этой проделкой,
и если бы не вмешательство дяди, то вышел бы изрядный скандал.
Но дорога до Троицы ужасна, особливо
если Масленица поздняя. Она представляет собой целое море ухабов, которые в оттепель до половины наполняются водой. Приходится ехать шагом, а так как путешествие совершается на своих лошадях, которых жалеют, то первую остановку делают в Больших Мытищах, отъехавши едва пятнадцать верст от Москвы. Такого же размера станции делаются
и на следующий день, так что к Троице поспевают только в пятницу около полудня, избитые, замученные.
— Умрем, ничего с собою не унесем, — говорила она, — пока с нее довольно, а потом,
если зять будет ласков, то
и еще наградим.
Но, помимо свах
и сватов, Стрелкову
и некоторым из заболотских богатеев, имевшим в Москве торговые дела, тоже приказано было высматривать,
и если окажется подходящий человек, то немедленно доложить.
— Справедливо-с! А все-таки… Будет с меня, похлопотал. Вот,
если к Святой получу чин, можно будет
и другим делом заняться. Достатки у меня есть, опытность тоже…
— Это так; можно
и другое дело найти. Капитал кому угодно занятие даст. Всяко его оборотить можно. Имение, например…
Если на свое имя приобрести неудобно, можно иначе сделать… ну, на имя супруги, что ли…
— Позвольте вам доложить:
если барышня приличную партию себе найдет, то
и впереди… отчего же-с!
— Вот вы сказали, что своих лошадей не держите; однако ж,
если вы женитесь, неужто ж
и супругу на извозчиках ездить заставите? — начинает матушка, которая не может переварить мысли, как это человек свататься приехал, а своих лошадей не держит! Деньги-то, полно, у него есть ли?
— Вперед не загадываю-с. Но, вероятно,
если женюсь
и выйду в отставку… Лошадей, сударыня, недолго завести, а вот жену подыскать — это потруднее будет. Иная девица, посмотреть на нее,
и ловкая, а как поразберешь хорошенько,
и тут
и там — везде с изъянцем.
С Клещевиновым сестра познакомилась уже в конце сезона, на вечере у дяди,
и сразу влюбилась в него. Но что всего важнее, она была убеждена, что
и он в нее влюблен. Очень возможно, что дело это
и сладилось бы,
если бы матушка наотрез не отказала в своем согласии.
Что
если одного ее слова достаточно, чтобы «распорядиться» с такими безответными личностями, как Степка-балбес или Сонька-калмычка, то в той же семье могут совсем неожиданно проявиться другие личности, которые, пожалуй, дадут
и отпор.
—
Если вы это сделаете, — с трудом произносит она, задыхаясь
и протягивая руки, — вот клянусь вам… или убегу от вас, или вот этими руками себя задушу! Проси! — обращается она к Конону.
—
И точно, как будто мне нездоровится, — говорит она, — не следовало бы
и выходить… Прошу извинить,
если что ненароком сказалось.
— Нет, я не про то… Теперь он вам визит сделал, а потом —
и не увидите, как вотрется… Эти «отчаянные» — самый этот народ…
И слова у них какие-то особенные… К нам он, конечно, не приедет, но
если бы… Ну, ни за что!
«Вот
если б у меня настоящий муж был, никто бы меня обидеть не смел! А ему
и горя мало… замухрышке!»
Доктрина эта в то время была довольно распространенною в крепостной среде
и, по-видимому, даже подтверждала крепостное право. Но помещики чутьем угадывали в ней нечто злокачественное (в понятиях пуристов-крепостников самое «рассуждение» о послушании уже представлялось крамольным)
и потому
если не прямо преследовали адептов ее, то всячески к ним придирались.
Во всяком случае, в боковушке все жили в полном согласии. Госпожи «за любовь» приказывали, Аннушка — «за любовь» повиновалась.
И если по временам барышни называли свою рабу строптивою, то это относилось не столько к внутренней сущности речей
и поступков последней, сколько к их своеобразной форме.
Но невольно спрашиваешь себя: что сталось бы,
если бы
и на отца нашел такой же смешливый час, как
и на тетеньку Ольгу Порфирьевну?
Дальнейших последствий стычки эти не имели. Во-первых, не за что было ухватиться, а во-вторых, Аннушку ограждала общая любовь дворовых. Нельзя же было вести ее на конюшню за то, что она учила рабов с благодарностью принимать от господ раны!
Если бы в самом-то деле по ее сталось, тогда бы
и разговор совсем другой был. Но то-то вот
и есть: на словах: «повинуйтесь! да благодарите!» — а на деле… Держи карман! могут они что-нибудь чувствовать… хамы! Легонько его поучишь, а он уж зубы на тебя точит!
Впечатление было бы полное,
если б Аннушка ограничилась простым изложением фактов, но она не воздерживалась
и выводила из них поучения.
И нужно сказать правду, что
если бы не она, то злополучные обитательницы девичьей имели бы очень слабое понятие о том, что поется
и читается в эти дни в церкви.
Даже
если ее истязать будут, она
и истязанья примет, ради изведения души своей из тьмы, в которую погрузила ее «клятва».
Повторяю, всесильная барыня вынуждена была сознаться, что
если она поведет эту борьбу дальше, то ей придется все дела бросить
и всю себя посвятить усмирению строптивой рабы.
Очевидно, в нем таилась в зародыше слабость к щегольству, но
и этот зародыш, подобно всем прочим качествам, тускло мерцавшим в глубинах его существа, как-то не осуществился, так что
если кто из девушек замечал: «Э! да какой ты сегодня франт!» — то он, как
и всегда, оставлял замечание без ответа или же отвечал кратко...
И я уверен, что
если бы Конон возобновил свою просьбу, то, несомненно, разрешение было бы ему дано.
— Так вот что. Через три месяца мы в Москву на всю зиму поедем, я
и тебя с собой взять собралась.
Если ты женишься, придется тебя здесь оставить, а самой в Москве без тебя как без рук маяться. Посуди, по-божески ли так будет?