Неточные совпадения
Помню только больших кряковных уток, которыми от времени
до времени, чуть не задаром, оделял всю округу единственный в
этой местности ружейный охотник, экономический крестьянин Лука.
Тем не менее, когда в ней больше уж не нуждались, то и
этот ничтожный расход не проходил ей даром. Так, по крайней мере, практиковалось в нашем доме. Обыкновенно ее называли «подлянкой и прорвой»,
до следующих родов, когда она вновь превращалась в «голубушку Ульяну Ивановну».
Прибавьте к
этому прислугу, одетую в какую-то вонючую, заплатанную рвань, распространявшую запах, и вы получите ту невзрачную обстановку, среди которой копошились с утра
до вечера дворянские дети.
«Ты думаешь, как состояния-то наживаются?» —
эта фраза раздавалась во всех углах с утра
до вечера, оживляла все сердца, давала тон и содержание всему обиходу.
Но кто может сказать, сколько «не
до конца застуканных» безвременно снесено на кладбище? кто может определить, скольким из
этих юных страстотерпцев была застукана и изуродована вся последующая жизнь?
Были, впрочем, и либеральные помещики.
Эти не выслеживали девичьих беременностей, но замуж выходить все-таки не позволяли, так что, сколько бы ни было у «девки» детей, ее продолжали считать «девкою»
до смерти, а дети ее отдавались в дальние деревни, в детикрестьянам. И все
это хитросплетение допускалось ради лишней тальки пряжи, ради лишнего вершка кружева.
Знаю я и сам, что фабула
этой были действительно поросла быльем; но почему же, однако, она и
до сих пор так ярко выступает перед глазами от времени
до времени?
Покуда в девичьей происходят
эти сцены, Василий Порфирыч Затрапезный заперся в кабинете и возится с просвирами. Он совершает проскомидию, как настоящий иерей: шепчет положенные молитвы, воздевает руки, кладет земные поклоны. Но
это не мешает ему от времени
до времени посматривать в окна, не прошел ли кто по двору и чего-нибудь не пронес ли. В особенности зорко следит его глаз за воротами, которые ведут в плодовитый сад. Теперь время ягодное, как раз кто-нибудь проползет.
Наконец все нужные дела прикончены. Анна Павловна припоминает, что она еще что-то хотела сделать, да не сделала, и наконец догадывается, что
до сих пор сидит нечесаная. Но в
эту минуту за дверьми раздается голос садовника...
— Да возьми получше персик, — убеждает его Анна Павловна, —
этот до вечера наполовину сгниет!
Сделавши
это распоряжение, Анна Павловна возвращается восвояси, в надежде хоть на короткое время юркнуть в пуховики; но часы уже показывают половину шестого; через полчаса воротятся из лесу «девки», а там чай, потом староста… Не
до спанья!
— Вот теперь вы правильно рассуждаете, — одобряет детей Марья Андреевна, — я и маменьке про ваши добрые чувства расскажу. Ваша маменька — мученица. Папенька у вас старый, ничего не делает, а она с утра
до вечера об вас думает, чтоб вам лучше было, чтоб будущее ваше было обеспечено. И, может быть, скоро Бог увенчает ее старания новым успехом. Я слышала, что продается Никитское, и маменька уже начала по
этому поводу переговоры.
Кто поверит, что было время, когда вся
эта смесь алчности, лжи, произвола и бессмысленной жестокости, с одной стороны, и придавленности, доведенной
до поругания человеческого образа, — с другой, называлась… жизнью?!
Для
этого следовало только пригласить из соседнего села Рябова священника, который в течение времени, оставшегося
до приемных экзаменов, конечно, успеет приготовить меня.
Руководясь
этим соображением, она решилась
до времени ничего окончательного не предпринимать, а ограничиться, в ожидании приезда старшей сестры, приглашением рябовского священника. А там что будет.
Отец Василий был доволен своим приходом: он получал с него
до пятисот рублей в год и, кроме того, обработывал свою часть церковной земли. На
эти средства в то время можно было прожить хорошо, тем больше, что у него было всего двое детей-сыновей, из которых старший уже кончал курс в семинарии. Но были в уезде и лучшие приходы, и он не без зависти указывал мне на них.
Выказывал ли я
до тех пор задатки религиозности —
это вопрос, на который я могу ответить скорее отрицательно, нежели утвердительно.
При помощи
этих новых правил, сфера «воспитания» постепенно расширится, доведет
до надлежащей мягкости восковое детское сердце и в то же время не дозволит червю сомнения заползти в тайники детской души.
Сомнения! — разве совместима речь о сомнениях с мыслью о вечно ликующих детях? Сомнения — ведь
это отрава человеческого существования. Благодаря им человек впервые получает понятие о несправедливостях и тяготах жизни; с их вторжением он начинает сравнивать, анализировать не только свои собственные действия, но и поступки других. И горе, глубокое, неизбывное горе западает в его душу; за горем следует ропот, а отсюда только один шаг
до озлобления…
Как я упомянул выше, действительное назначение детей, как оно представлялось
до сих пор, —
это играть роль animae vilis [низшего организма (лат.).] для производства всякого рода воспитательных опытов.
Во-вторых, с минуты на минуту ждут тетенек-сестриц (прислуга называет их «барышнями»), которые накануне преображеньева дня приезжают в Малиновец и с
этих пор гостят в нем всю зиму, вплоть
до конца апреля, когда возвращаются в свое собственное гнездо «Уголок», в тридцати пяти верстах от нашей усадьбы.
Наконец карета у крыльца. Тетеньки вылезают из нее и кланяются отцу, касаясь рукой
до земли, а отец в
это время крестит их; потом они ловят его руку, а он ловит их руки, так что никакого целования из
этого взаимного ловления не выходит, а происходит клеванье носами, которое кажется нам, детям, очень смешным. Потом тетеньки целуют всех нас и торопливо суют нам в руки по прянику.
Чаю в
этот день
до обедни не пьют даже дети, и так как все приказания отданы еще накануне, то делать решительно нечего.
Пристяжные завиваются, дышловые грызутся и гогочут, едва сдерживаемые сильною рукою кучера Алемпия; матушка трусит и крестится, но не может отказать себе в удовольствии проехаться в
этот день на стоялых жеребцах, которые в один миг домчат ее
до церкви.
Вечером матушка сидит, запершись в своей комнате. С села доносится
до нее густой гул, и она боится выйти, зная, что не в силах будет поручиться за себя. Отпущенные на праздник девушки постепенно возвращаются домой… веселые. Но их сейчас же убирают по чуланам и укладывают спать. Матушка чутьем угадывает
эту процедуру, и ой-ой как колотится у нее в груди всевластное помещичье сердце!
Затем она обратила внимание на месячину. Сразу уничтожить ее она не решалась, так как обычай
этот существовал повсеместно, но сделала в ней очень значительные сокращения. Самое главное сокращение заключалось в том, что некоторые дворовые семьи держали на барском корму по две и по три коровы и по нескольку овец, и она сразу сократила число первых
до одной, а число последних
до пары, а лишних, без дальних разговоров, взяла на господский скотный двор.
Эти поездки могли бы, в хозяйственном смысле, считаться полезными, потому что хоть в
это время можно было бы управиться с работами, но своеобычные старухи и заочно не угомонялись, беспрерывно требуя присылки подвод с провизией, так что, не будучи в собственном смысле слова жестокими, они
до такой степени в короткое время изнурили крестьян, что последние считались самыми бедными в целом уезде.
Благодаря
этой репутации она просидела в девках
до тридцати лет, несмотря на то, что отец и мать, чтоб сбыть ее с рук, сулили за ней приданое, сравнительно более ценное, нежели за другими дочерьми.
С тех пор в Щучьей-Заводи началась настоящая каторга. Все время дворовых, весь день, с утра
до ночи, безраздельно принадлежал барину. Даже в праздники старик находил занятия около усадьбы, но зато кормил и одевал их — как?
это вопрос особый — и заставлял по воскресеньям ходить к обедне. На последнем он в особенности настаивал, желая себя выказать в глазах начальства христианином и благопопечительным помещиком.
Года четыре,
до самой смерти отца, водил Николай Абрамыч жену за полком; и как ни злонравна была сама по себе Анфиса Порфирьевна, но тут она впервые узнала,
до чего может доходить настоящая человеческая свирепость. Муж ее оказался не истязателем, а палачом в полном смысле
этого слова. С утра пьяный и разъяренный, он способен был убить, засечь, зарыть ее живою в могилу.
— Восемьдесят душ —
это восемьдесят хребтов-с! — говаривал он, — ежели их умеючи нагайкой пошевелить, так тут только огребай! А он, видите ли, не может родному детищу уделить! Знаю я, знаю, куда мои кровные денежки уплывают… Улита Савишна у старика постельничает, так вот ей… Ну, да мое времечко придет. Я из нее все
до последней копеечки выколочу!
Фомушка упал словно снег на голову.
Это была вполне таинственная личность, об которой никто
до тех пор не слыхал. Говорили шепотом, что он тот самый сын, которого барыня прижила еще в девушках, но другие утверждали, что
это барынин любовник. Однако ж, судя по тому, что она не выказывала ни малейшей ревности ввиду его подвигов в девичьей, скорее можно было назвать справедливым первое предположение.
Это волновало ее
до чрезвычайности. Почему-то она представляла себе, что торговая площадь, ежели приложить к ней руки, сделается чем-то вроде золотого дна. Попыталась было она выстроить на своей усадебной земле собственный корпус лавок, фасом на площадь, но и тут встретила отпор.
Но
этого мало: даже собственные крестьяне некоторое время не допускали ее лично
до распоряжений по торговой площади.
До перехода в ее владение они точно так же, как и крестьяне других частей, ежегодно посылали выборных, которые сообща и установляли на весь год площадный обиход. Сохранения
этого порядка они домогались и теперь, так что матушке немалых усилий стоило, чтобы одержать победу над крестьянской вольницей и осуществить свое помещичье право.
Роща была запущена; в ней не существовало ни аллей, ни дорожек, и соседство ее даже было неприятно, потому что верхушки берез были усеяны вороньими и грачовыми гнездами, и
эти птицы с утра
до ночи поднимали такой неслыханный гвалт, что совершенно заглушали человеческие голоса.
Эта боязнь осталась за мной и в зрелом возрасте; мышь, лягушка, ящерица и
до сих пор одним своим видом производят на мои нервы довольно сильное раздражение.
Наконец
до слуха моего доходило, что меня кличут. Матушка выходила к обеду к двум часам. Обед подавался из свежей провизии, но, изготовленный неумелыми руками, очень неаппетитно. Начатый прежде разговор продолжался и за обедом, но я, конечно, участия в нем не принимал. Иногда матушка была весела, и
это означало, что Могильцев ухитрился придумать какую-нибудь «штучку».
— Римский сенатор. Он спас римскую республику от Катилины. Ах, если б вы знали, какая
это прелесть, его речь против Катилины! «Quousque tandem, Catilina, abutere patientia nostra!» [
До каких же пор, Катилина, ты будешь злоупотреблять нашим терпением! (лат.)] — продекламировал я восторженно.
Может быть, благодаря
этому инстинктивному отвращению отца, предположению о том, чтобы Федос от времени
до времени приходил обедать наверх, не суждено было осуществиться. Но к вечернему чаю его изредка приглашали. Он приходил в том же виде, как и в первое свое появление в Малиновце, только рубашку надевал чистую. Обращался он исключительно к матушке.
Летом,
до поступления в казенное заведение, я совсем в Москве не бывал, но, чтобы не возвращаться к
этому предмету, забегу несколько вперед и расскажу мою первую поездку в «сердце России», для определения в шестиклассный дворянский институт, только что переименованный из университетского пансиона.
—
Это по два-то рубля за десяток платить! На-тко!.. Алемпий! много ли
до дубровы осталось?
На
этом разговор кончился. Матушка легла спать в горнице, а меня услала в коляску, где я крепко проспал
до утра, несмотря на острый запах конского помета и на то, что в самую полночь, гремя бубенцами, во двор с грохотом въехал целый извозчичий обоз.
Я был
до такой степени ошеломлен и
этим зрелищем, и нестройным хором старческих голосов, что бегом устремился вперед, так что матушка, державшая в руках небольшой мешок с медными деньгами, предназначенными для раздачи милостыни, едва успела догнать меня.
Кроме Сергиевского посада,
этот же тракт шел вплоть
до Архангельска, через Ростов, Ярославль, Вологду.
Мне и
до сих пор памятна
эта дорога с вереницами пешеходов, из которых одни шли с котомками за плечьми и палками в руках, другие в стороне отдыхали или закусывали.
По зимам семейство наше начало ездить в Москву за год
до моего поступления в заведение. Вышла из института старшая сестра, Надежда, и надо было приискивать ей жениха. Странные приемы, которые употреблялись с
этой целью, наше житье в Москве и тамошние родные (со стороны матушки) — все
это составит содержание последующих глав.
— Карасей пожалел для родного отца! — негодовала матушка, когда
до нее дошла весть об
этом происшествии.
Дедушка молча встает с кресла и направляется в комнаты. Он страстно любит карты и готов с утра
до вечера играть «ни по чем». Матушка, впрочем,
этому очень рада, потому что иначе было бы очень трудно занять старика.
Единственные выезды, которые допускались
до визитов, —
это в модные магазины. В магазине Майкова, в гостином дворе, закупались материи, в магазине Сихлер заказывались платья, уборы, шляпки. Ввиду матримониальных целей, ради которых делался переезд в Москву, денег на наряды для сестры не жалели.
Веселились
до пяти часов утра, и потом долго-долго вспоминали об
этом бале, приурочивая к нему разные семейные события.