Неточные совпадения
Когда кончилась панихида, матушка сунула священнику в руку полтинник и сказала: «Уж
вы, батюшка, постарайтесь!» Затем все на минуту присели,
дали Аннушке и старосте надлежащие наставления, поклонились покойнице и стали поспешно сбираться домой. Марью Порфирьевну тоже взяли с собой в Заболотье.
— Она-то не смыслит! да
вы ее о чем угодно спросите, она на все ответ
даст! И обед заказать, и по саду распорядиться… вот она у меня какова!
— Ну, перестанемте бегать, коли
вам скучно,
давайте так говорить, — сказала она в заключение, — у
вас в заведении трудно? большие уроки задают?
— Да, кобылье молоко квашеное так называется… Я и
вас бы научил, как его делать, да
вы, поди, брезговать будете. Скажете: кобылятина! А надо бы
вам — видишь, ты испитой какой! И
вам есть плохо
дают… Куда только она, маменька твоя, бережет! Добро бы деньги, а то… еду!
«Полтинник! Это чтоб я полтинник ему
дала — за что, про что! — думалось ей, — на
вас, бродяг, не напасешься полтинников-то! Сыт, одет, чего еще нужно!»
— Вот и я, братцы, к
вам пришел! — приветствовал он нас, — а
вы всё в клетке да в клетке, словно острожные, сидите… Эх, голубчики, плохо ваше дело! Что носы повесили?
давайте играть!
— Посмотрю я на
вас — настоящая у
вас каторга! И первую неделю поста отдохнуть не
дадут.
—
Вы бы не
давали бумаги.
— Лакомства-то
вам дали ли? — осведомляется старик.
— Что
вы, собаки, грызетесь! — слышится наконец голос отца из кабинета, — помолиться покойно не
дадите!
— Она у Фильда [Знаменитый в то время композитор-пианист, родом англичанин, поселившийся и состарившийся в Москве. Под конец жизни он
давал уроки только у себя на дому и одинаково к ученикам и ученицам выходил в халате.] уроки берет. Дорогонек этот Фильд, по золотенькому за час платим, но за то… Да
вы охотник до музыки?
— Ах, не говорите! девушки ведь очень хитры. Может быть, они уж давно друг друга заметили; в театре, в собрании встречались, танцевали, разговаривали друг с другом, а
вам и невдомек. Мы, матери, на этот счет просты. Заглядываем бог знает в какую
даль, а что у нас под носом делается, не видим. Оттого иногда…
— Ну, как знаете! Конечно, не мне
вам советы
давать, а только… Скажите, заметили
вы, какое вчера на Прасковье Ивановне платье было?
«Ах, что
вы! да как я! да каким же манером я своего князя оставить могу!» А между прочим: «Приходите, мол, завтра об эту же пору, я
вам ответ верный
дам».
— Ну, так вот что. Сегодня я новых лекарств привезла; вот это — майский бальзам, живот ему чаще натирайте, а на ночь скатайте катышук и внутрь принять
дайте. Вот это — гофманские капли, тоже, коли что случится,
давайте; это — настойка зверобоя, на ночь полстакана пусть выпьет. А ежели давно он не облегчался, промывательное поставьте. Бог
даст, и полегче будет. Я и лекарку у
вас оставлю; пускай за больным походит, а завтра утром придет домой и скажет, коли что еще нужно. И опять что-нибудь придумаем.
— Дай-то, Господи! пошли
вам Царица Небесная! — хором благодарили Федотовы домочадцы.
— Чаю… Какая ты бестолковая! К нам чай прямо из Китая идет, а, кроме нас, китайцы никому не
дают. Такой уж уговор:
вы нам чай
давайте, а мы
вам ситцы, да миткали, да сукна… да всё гнилые!
— Нет,
вы мне вот что скажите! — ораторствовал третий. — Слышал я, что вознаграждение
дадут… положим!
Дадут мне теперича целый ворох бумажек — недолго их напечатать! Что я с ними делать стану? Сесть на них да сидеть, что ли?
— Ах, нет, не упоминайте об мамаше! Пускай настоящая минута останется светла и без примеси. Я уважаю вашу мамашу, она достойная женщина! но пускай мы одним себе, одним внезапно раскрываемым сердцам нашим будем обязаны своим грядущим счастием! Ведь
вы мне
дадите это счастье?
дадите?
Неточные совпадения
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, //
Вы, равнодушные счастливцы, //
Вы, школы Левшина птенцы, //
Вы, деревенские Приамы, // И
вы, чувствительные
дамы, // Весна в деревню
вас зовет, // Пора тепла, цветов, работ, // Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных ночей. // В поля, друзья! скорей, скорей, // В каретах, тяжко нагруженных, // На долгих иль на почтовых // Тянитесь из застав градских.
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где дни мои текли в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А ты, младое вдохновенье, // Волнуй мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, // В мой угол чаще прилетай, // Не
дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть // В мертвящем упоенье света, // В сем омуте, где с
вами я // Купаюсь, милые друзья!
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И
дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете
вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать
вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак,
дай Бог им долги дни!
Я знаю:
дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на
вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне
вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?