Неточные совпадения
Даже против реформ, или — как он их
называл — «катастроф», старик не огрызался; напротив
того, всякое новое мероприятие находило в нем мудрого толкователя. Самые земские учреждения и
те не смутили его. Конечно, он сначала испугался, но потом вник, взвесил, рассудил… и простил!
Как бы
то ни было, но старый помпадур уехал, до такой степени уехал, что самый след его экипажа в
ту же ночь занесло снегом. Надежда Петровна с ужасом помышляла о
том, что ее с завтрашнего же дня начнут
называть «старой помпадуршей».
Обыкновенно бывает так, что старую помпадуршу немедленно же начинают рвать на куски,
то есть начинают не узнавать ее, делать в ее присутствии некоторые несовместные телодвижения,
называть «душенькой», подсылать к ней извозчиков; тут же, напротив, все обошлось как нельзя приличнее.
Князь был камергером в
то же самое время, когда княжна была фрейлиной; годами он был даже старше ее, но мог еще с грехом пополам ходить и
называл княжну «ma chère enfant».
Все его оставили, все избегают. Баронесса ощущает нервные припадки при одном его имени; супруг ее говорит: «Этот человек испортил мою Marie!» — и без церемонии
называет Митеньку государственною слякотью; обыватели, завидевши его на улице, поспешно перебегают на другую сторону; долго крепился правитель канцелярии, но и
тот наконец не выдержал и подал в отставку.
Когда эти книги валялись по столам и имели разорванный и замасленный вид,
то он
называл это беспорядком; когда они стояли чинно на полке, он был убежден, что порядок у него в лучшем виде.
До сих пор, и
то лишь на этих днях, только прусский депутат Ласкер возбудил об этом вопрос, неосторожно
назвав «взяткою» двадцатитысячный «куш», полученный неким тайным советником за содействие при выдаче железнодорожной концессии.
Могли ли мы утверждать, что нам и на ум никогда не приходило
называть себя «красными», а
тем менее быть оными?
Вид их навел в либеральном лагере такую панику, что даже либералы посторонних ведомств («независимые», как они сами себя
называли) — и
те струсили.
Очевидно, что читатель ставит на первый план форму рассказа, а не сущность его, что он
называет преувеличением
то, что, в сущности, есть только иносказание, что, наконец, гоняясь за действительностью обыденною, осязаемою, он теряет из вида другую, столь же реальную действительность, которая хотя и редко выбивается наружу, но имеет не меньше прав на признание, как и самая грубая, бьющая в глаза конкретность.
Многое потому только кажется нам преувеличением, что мы без должного внимания относимся к
тому, что делается вокруг нас. Действительность слишком примелькалась нам, да и мы сами как-то отвыкли отдавать себе отчет даже в
тех наблюдениях, которые мы несомненно делаем. Поэтому, когда литература
называет вещи не совсем
теми именами, с которыми мы привыкли встречаться в обыденной жизни, нам думается уже, что это небывальщина.
Ежели судить по рассказам летописцев, передающих только голые факты,
то Феденьку пришлось бы, пожалуй,
назвать злодеем.
Чаша нечестий до
того переполнилась, что самое лучшее средство спасти это гнездилище неключимостей (так
называл Феденька Навозный) — это погубить его.
Удивительный человек этот Глумов! Такое иногда сопоставление вклеит, что просто всякую нить разговора потеряешь с ним. Вот хоть бы теперь: ему о Pierre le Grand говоришь, а он ни с
того ни с сего Коробочку приплел. И это он
называет «вводить предмет диспута в его естественные границы»! Сколько раз убеждал я его оставить эту манеру, которая не столько убеждает, сколько злит, — и все не впрок.
«Мне, говорит, дела нет до
того, что дурак обижается, когда вещи по именам
называют!
Вот навоз испокон века принято
называть „золотом“, а разве от этого он сделался действительным золотом!» И заметьте, это человек служащий,
то есть докладывающий, представляющий на усмотрение, дающий объяснения, получающий чины и кресты и т. д.
Он молился о всех благодетелях своих (так он
называл тех, которые принимали его), в том числе о матушке, о нас, молился о себе, просил, чтобы бог простил ему его тяжкие грехи, твердил: «Боже, прости врагам моим!» — кряхтя поднимался и, повторяя еще и еще те же слова, припадал к земле и опять поднимался, несмотря на тяжесть вериг, которые издавали сухой резкий звук, ударяясь о землю.
Неточные совпадения
Быть можно дельным человеком // И думать о красе ногтей: // К чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В своей одежде был педант // И
то, что мы
назвали франт. // Он три часа по крайней мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, // Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к
тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не
называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
К ней дамы подвигались ближе; // Старушки улыбались ей; // Мужчины кланялися ниже, // Ловили взор ее очей; // Девицы проходили тише // Пред ней по зале; и всех выше // И нос и плечи подымал // Вошедший с нею генерал. // Никто б не мог ее прекрасной //
Назвать; но с головы до ног // Никто бы в ней найти не мог //
Того, что модой самовластной // В высоком лондонском кругу // Зовется vulgar. (Не могу…
Подробности дошли до
того, что уже начинал
называть по именам ямщиков.
Иван Антонович как будто бы и не слыхал и углубился совершенно в бумаги, не отвечая ничего. Видно было вдруг, что это был уже человек благоразумных лет, не
то что молодой болтун и вертопляс. Иван Антонович, казалось, имел уже далеко за сорок лет; волос на нем был черный, густой; вся середина лица выступала у него вперед и пошла в нос, — словом, это было
то лицо, которое
называют в общежитье кувшинным рылом.