Неточные совпадения
В ворота гостиницы губернского города nn въехала довольно красивая рессорная небольшая бричка, в какой ездят холостяки: отставные подполковники, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сотни душ крестьян, — словом, все
те, которых
называют господами средней руки.
Хотя, конечно, они лица не так заметные, и
то, что
называют второстепенные или даже третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы не на них утверждены и разве кое-где касаются и легко зацепляют их, — но автор любит чрезвычайно быть обстоятельным во всем и с этой стороны, несмотря на
то что сам человек русский, хочет быть аккуратен, как немец.
— Нет, барин, нигде не видно! — После чего Селифан, помахивая кнутом, затянул песню не песню, но что-то такое длинное, чему и конца не было. Туда все вошло: все ободрительные и побудительные крики, которыми потчевают лошадей по всей России от одного конца до другого; прилагательные всех родов без дальнейшего разбора, как что первое попалось на язык. Таким образом дошло до
того, что он начал
называть их наконец секретарями.
Еще не успеешь открыть рта, как они уже готовы спорить и, кажется, никогда не согласятся на
то, что явно противуположно их образу мыслей, что никогда не
назовут глупого умным и что в особенности не согласятся плясать по чужой дудке; а кончится всегда
тем, что в характере их окажется мягкость, что они согласятся именно на
то, что отвергали, глупое
назовут умным и пойдут потом поплясывать как нельзя лучше под чужую дудку, — словом, начнут гладью, а кончат гадью.
Несмотря, однако ж, на такую размолвку, гость и хозяин поужинали вместе, хотя на этот раз не стояло на столе никаких вин с затейливыми именами. Торчала одна только бутылка с каким-то кипрским, которое было
то, что
называют кислятина во всех отношениях. После ужина Ноздрев сказал Чичикову, отведя его в боковую комнату, где была приготовлена для него постель...
Родился ли ты уж так медведем, или омедведила тебя захолустная жизнь, хлебные посевы, возня с мужиками, и ты чрез них сделался
то, что
называют человек-кулак?
Иван Антонович как будто бы и не слыхал и углубился совершенно в бумаги, не отвечая ничего. Видно было вдруг, что это был уже человек благоразумных лет, не
то что молодой болтун и вертопляс. Иван Антонович, казалось, имел уже далеко за сорок лет; волос на нем был черный, густой; вся середина лица выступала у него вперед и пошла в нос, — словом, это было
то лицо, которое
называют в общежитье кувшинным рылом.
Кто был
то, что
называют тюрюк,
то есть человек, которого нужно было подымать пинком на что-нибудь; кто был просто байбак, лежавший, как говорится, весь век на боку, которого даже напрасно было подымать: не встанет ни в каком случае.
Дамы города N. были
то, что
называют презентабельны, и в этом отношении их можно было смело поставить в пример всем другим.
Если же между ими и происходило какое-нибудь
то, что
называют другое-третье,
то оно происходило втайне, так что не было подаваемо никакого вида, что происходило; сохранялось все достоинство, и самый муж так был приготовлен, что если и видел другое-третье или слышал о нем,
то отвечал коротко и благоразумно пословицею: «Кому какое дело, что кума с кумом сидела».
Ведь известно, зачем берешь взятку и покривишь душой: для
того чтобы жене достать на шаль или на разные роброны, провал их возьми, как их
называют.
Назови же по чинам — боже сохрани, и
того опасней.
Другая же дама,
то есть приехавшая, не имела такой многосторонности в характере, и потому будем
называть ее: просто приятная дама.
Даже не происходило в продолжение трех месяцев ничего такого, что
называют в столицах комеражами, [Комеражи (от фр. le commeragé) — сплетни.] что, как известно, для города
то же, что своевременный подвоз съестных припасов.
В собравшемся на сей раз совете очень заметно было отсутствие
той необходимой вещи, которую в простонародье
называют толком.
Может быть, некоторые читатели
назовут все это невероятным; автор тоже в угоду им готов бы
назвать все это невероятным; но, как на беду, все именно произошло так, как рассказывается, и
тем еще изумительнее, что город был не в глуши, а, напротив, недалеко от обеих столиц.
Он отвечал на все пункты даже не заикнувшись, объявил, что Чичиков накупил мертвых душ на несколько тысяч и что он сам продал ему, потому что не видит причины, почему не продать; на вопрос, не шпион ли он и не старается ли что-нибудь разведать, Ноздрев отвечал, что шпион, что еще в школе, где он с ним вместе учился, его
называли фискалом, и что за это товарищи, а в
том числе и он, несколько его поизмяли, так что нужно было потом приставить к одним вискам двести сорок пьявок, —
то есть он хотел было сказать сорок, но двести сказалось как-то само собою.
Подробности дошли до
того, что уже начинал
называть по именам ямщиков.
С такими средствами добыл он в непродолжительное время
то, что
называют хлебное местечко, и воспользовался им отличным образом.
Как-то в жарком разговоре, а может быть, несколько и выпивши, Чичиков
назвал другого чиновника поповичем, а
тот, хотя действительно был попович, неизвестно почему обиделся жестоко и ответил ему тут же сильно и необыкновенно резко, именно вот как: «Нет, врешь, я статский советник, а не попович, а вот ты так попович!» И потом еще прибавил ему в пику для большей досады: «Да вот, мол, что!» Хотя он отбрил таким образом его кругом, обратив на него им же приданное название, и хотя выражение «вот, мол, что!» могло быть сильно, но, недовольный сим, он послал еще на него тайный донос.
Был он
то, что
называют на Руси богатырь, и в
то время, когда отец занимался рожденьем зверя, двадцатилетняя плечистая натура его так и порывалась развернуться.
Сохранить посреди каких бы
то ни было огорчений высокий покой, в котором вечно должен пребывать человек, — вот что
называл он умом!
Но хуже всего было
то, что потерялось уваженье к начальству и власти: стали насмехаться и над наставниками, и над преподавателями, директора стали
называть Федькой, Булкой и другими разными именами; завелись такие дела, что нужно было многих выключить и выгнать.
Последний хотел было подняться и выехать на дальности расстояний
тех мест, в которых он бывал; но Григорий
назвал ему такое место, какого ни на какой карте нельзя было отыскать, и насчитал тридцать тысяч с лишком верст, так что Петрушка осовел, разинул рот и был поднят на смех тут же всею дворней.
Там стали они свои други, или
то, что
называют в народе — кабацкие завсегдатели.
— Ваше сиятельство, ей-богу, этак нельзя
называть,
тем более что из <них> есть многие весьма достойные. Затруднительны положенья человека, ваше сиятельство, очень, очень затруднительны. Бывает так, что, кажется, кругом виноват человек: а как войдешь — даже и не он.
Неточные совпадения
Быть можно дельным человеком // И думать о красе ногтей: // К чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В своей одежде был педант // И
то, что мы
назвали франт. // Он три часа по крайней мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, // Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к
тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не
называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
К ней дамы подвигались ближе; // Старушки улыбались ей; // Мужчины кланялися ниже, // Ловили взор ее очей; // Девицы проходили тише // Пред ней по зале; и всех выше // И нос и плечи подымал // Вошедший с нею генерал. // Никто б не мог ее прекрасной //
Назвать; но с головы до ног // Никто бы в ней найти не мог //
Того, что модой самовластной // В высоком лондонском кругу // Зовется vulgar. (Не могу…
Вера больна, очень больна, хотя в этом и не признается; я боюсь, чтобы не было у нее чахотки или
той болезни, которую
называют fievre lente [Fievre lente — медленная, изнурительная лихорадка.] — болезнь не русская вовсе, и ей на нашем языке нет названия.
Надобно заметить, что Грушницкий из
тех людей, которые, говоря о женщине, с которой они едва знакомы,
называют ее моя Мери, моя Sophie, если она имела счастие им понравиться.