Неточные совпадения
Весь
город за это нас уважает, и когда случается провожать старого или встречать нового начальника,
то я всегда при этом играю видную роль.
Отеческим сердцем вы изволили отнестись ко всем нашим недугам и слабостям; от взора вашего не укрылось ни
то, что наши земские суды не пользуются соответствующими помещениями, ни
то, что
города наши до сих пор остаются незамощенными.
Каждый день утром к старику приезжает из
города бывший правитель его канцелярии, Павел Трофимыч Кошельков, старинный соратник и соархистратиг, вместе с ним некогда возжегший административный светильник и с ним же вместе погасивший его. Это гость всегда дорогой и всегда желанный: от него узнаются все городские новости, и, что всего важнее, он же, изо дня в день, поведывает почтенному старцу трогательную повесть подвигов и деяний
того, кто хотя и заменил незаменимого, но не мог заставить его забыть.
Последние минуты расставания были особенно тяжелы для нее. По обыкновению, прощание происходило на первой от
города станции, куда собрались самые преданные, чтобы проводить в дальнейший путь добрейшего из помпадуров. Закусили, выпили, поплакали; советник Проходимцев даже до
того обмочился слезами, что старый помпадур только махнул рукою и сказал...
Целый
город понял великость понесенной ею потери, и когда некоторый остроумец, увидев на другой день Надежду Петровну, одетую с ног до головы в черное, стоящею в церкви на коленах и сдержанно, но пламенно молящеюся, вздумал было сделать рукою какой-то вольный жест,
то все общество протестовало против этого поступка
тем, что тотчас же после обедни отправилось к ней с визитом.
Поэтому
города, в которых господствует легкое поведение, процветают и отличаются веселостью;
города же, в которых les messieurs вносят служебные свои дрязги даже в частную жизнь, отличаются унынием, и les dames, вследствие
того, приобретают там скверную привычку ложиться спать вместе с курами.
Уж и без
того Козелков заметил, что предводитель, для приобретения популярности, стал грубить ему более обыкновенного, а тут пошли по
городу какие-то шушуканья, стали наезжать из уездов и из столиц старые и молодые помещики; в квартире известного либерала, Коли Собачкина, начались таинственные совещания; даже самые, что называется, «сивые» — и
те собирались по вечерам в клубе и об чем-то беспорядочно толковали…
Напротив
того, наезжие барыни представляли собой так называемую «породу»; они являлись свежие, окруженные блеском и роскошью; в речах их слышались настоящие слова, их жесты были настоящими жестами; они не жались и не сторонились ни перед кем, но бодро смотрели всем в глаза и были в губернском
городе как у себя дома.
А в
городе между
тем происходила толкотня и суета невообразимая.
Козелкову, собственно, хотелось чего? — ему хотелось, чтоб Платон Иваныч был ему другом, чтобы Платон Иваныч его уважал и объяснялся перед ним в любви, чтобы Платон Иваныч приезжал к нему советоваться: «Вот, вашество, в какое я затруднение поставлен», — а вместо
того Платон Иваныч смотрел сурово и постоянно, ни к селу ни к
городу упоминал о каких-то «фофанах».
Митенька гордился этою молодежью и называл ее своею гвардиею, но в
городе членов ее безразлично называли
то «сосунками»,
то «поросятами».
Кто
тот разнузданный романтик, который, в виду этого упрощения проводов и встреч, пребудет настолько закоснел, чтобы, под впечатлением проводов какого-нибудь помпадура, оглашать стогны
города кликами: нет Агатона! нет моего друга!?…
— О
том, что почти вся палата, в полном составе, ездила в
город Парэ-ле-Мониаль и от сатаны отреклась — слышали?
Итак, и Феденька, и Навозный край зажили на славу, проклиная либералов за
то, что они своим буйством накликали на край различные бедствия. Сложилась даже легенда, что бедствия не прекратятся, покуда в
городе существует хоть один либерал, и что только тогда, когда Феденька окончательно разорит гнездо нечестия, можно будет не страховать имуществ, не удобрять полей, не сеять, не пахать, не жать, а только наполнять житницы…
— Эту книгу, — выражался он, — всякий русский человек в настоящее время у себя на столе бессменно держать должен. Потому, кто может зараньше определить, на какой он остров попасть может? И сколько, теперича, есть в нашем отечестве
городов, где ни хлеба испечь не умеют, ни супу сварить не из чего? А ежели кто эту книгу основательно знает,
тот сам все сие и испечет, и сварит, а по времени, быть может, даже и других к употреблению подлинной пищи приспособит!
Когда он прибыл в
город,
то прежде всего, разумеется, пожелал ознакомиться с делами. Письмоводитель сразу вынес ему целый ворох. Но когда он развернул одно из них,
то первая попавшаяся ему на глаза фраза была следующая...
Он же, ласковый и простодушный, ходил по улицам и не только никого не ловил, но, напротив
того, радовался, что всякий при каком-нибудь деле находится, а он один ничего не делает и
тем целому
городу счастье приносит.
Еще не успел он как следует ознакомиться с местным обществом, как уже стало ясно, что усилия всех первейших в
городе дам направлены к
тому, чтоб как можно скорее пробудить в нем инстинкт помпадурства.
Было раннее утро; заря едва занялась;
город спал; пустынные улицы смотрели мертво. Ни единого звука, кроме нерешительного чириканья кое-где просыпающихся воробьев; ни единого живого существа, кроме боязливо озирающихся котов, возвращающихся по домам после ночных похождений (как он завидовал им!). Даже собаки — и
те спали у ворот, свернувшись калачиком и вздрагивая под влиянием утреннего холода. Над
городом вился туман; тротуары были влажны; деревья в садах заснули, словно повитые волшебной дремой.
Позднее, когда
город уже стихал совершенно, он вновь отправлялся в Разъезжую слободку; но так как квартальные спали воистину,
то никто не слышал, как из открытого окна веселенького домика вылетало восклицание...
В одно прекрасное утро на стогнах
города показался легкомысленного вида человек, который, со стеклышком в глазу, гулял по
городу, заходил в лавки, нюхал, приценивался, расспрашивал. Хотя основательные купцы на все его вопросы давали один ответ: «проваливай!», но так как он и затем не унимался,
то сочтено было за нужное предупредить об этом странном обстоятельстве квартальных. Квартальные, в свою очередь, бросились к градоначальнику.
1) что в
городе, в течение десяти лет, не произошло ни одной революции, тогда как до
того времени не проходило ни одного года без возмущения...
Что же касается собственно до
города,
то ему немедленно прислан был от казенной палаты окладной лист.
В самом деле, представляли ли когда-либо летописи Лаишева, Пошехонья, Сапожка и др. что-нибудь подобное
тому, что происходило недавно в заштатном
городе Висбадене по случаю возвышения цен на пиво?
— Вы поедете со мной и на мой счет, — говорил он мне, — жалованье ваше будет простираться до четырехсот франков в месяц; сверх
того, вы будете жить у меня и от меня же получать стол, дрова и свечи. Обязанности же ваши отныне следующие: научить меня всем секретам вашего ремесла и разузнавать все, что говорится про меня в
городе. А чтобы легче достичь этой цели, вы должны будете посещать общество и клубы и там притворно фрондировать против меня… понимаете?