Неточные совпадения
Весело тогда было. Даже увядать казалось
не обидно, потому что была уверенность, что вот-вот опять сейчас расцветешь… В самом ли деле расцветешь, или это
так только видимость одна —
и это ничего. Все равно: волнуешься, суетишься, спрашиваешь знакомых: слышали? а? вот
так сюрприз!
Правда, я лично
не агитировал в пользу Баттенбергского принца, но все-таки сидел
и приговаривал: ай да тетенька!
И вдруг, сам
не помню как,
такую высокую ноту взял, что даже вы всполошились
и начали меня успокоивать!
Ах, тетенька! хоть я, при моих преклонных летах, более теоретик, нежели практик в
такого рода делах, но мне кажется, что если б вы чуточку распространили вырезку в вашем лифе, то, клянусь, самый заматерелый pouilleux —
и тот
не только бы на процесс Засулич, но прямо в огонь за вами пошел!
И что всего любопытнее: я очень хорошо это понимаю,
и все-таки от предательства воздержаться
не могу:
так и нудит инстинкт,
так и подманивает навстречу.
Одно меня утешает: ведь
и вы, мой друг,
не лишены своего рода ссылок
и оправдательных документов, которые можете предъявить едва ли даже
не с большим успехом, нежели я — свои. В самом деле, виноваты ли вы, что ваша maniere de causer [манера беседовать (франц.)]
так увлекательна? виноваты ли вы, что до сорока пяти лет сохранили атуры
и контуры, от которых мгновенно шалеют les messieurs?
Всегда я думал, что вся беда наша в том, что мы чересчур много шуму делаем. Чуть что — сейчас шапками закидать норовим, а
не то
так и кукиш в кармане покажем. Ну, разумеется, слушают-слушают нас, да
и прихлопнут. Умей ждать, а
не умеешь — нет тебе ничего!
Так что, если б мы умели ждать, то, мне кажется, давно бы уж дождались.
Не я один, но
и граф Твэрдоонто это заметил."Когда я был у кормила, — говорил он мне, — то покуда
не издавал циркуляров об голоде — все по горло были сыты; но однажды нелегкая дернула меня сделать зависящее по сему предмету распоряжение — изо всех углов
так и полезло! У самого последнего мужика в брюхе пусто стало!"
Поэтому-то вот я
и говорил всегда: человеческое благополучие в тишине созидаться должно. Если уж
не миновать нам благополучия,
так оно
и само нас найдет. Вот как теперь: нигде
не шелохнется; тихо, скромно, благородно. А оно между тем созидается себе да созидается.
Я думаю, впрочем, тетенька, что в конце концов произрастут. Потому что уж если теперь нам бог, за нашу тихость,
не подаст,
так уж после того я
и не знаю…
Только они думают, что без них это благополучие совершиться
не может. Когда мы с вами во время оно бреднями развлекались, нам как-то никогда на ум
не приходило, с нами они осуществятся или без нас. Нам казалось, что, коснувшись всех, они коснутся, конечно,
и нас, но того, чтобы при сем утащить кусок пирога… сохрани бог! Но ведь то были бредни, мой друг, которые как пришли,
так и ушли. А нынче — дело. Для дела люди нужны, а люди — вот они!
Но мне-то, мне-то зачем это знать? Конечно, оно любопытно, но иногда, право, выгоднее без любопытства век прожить. Признаюсь, я даже
не удержался
и спросил Удава: да неужто же нужно, чтобы я знал, где раки зимуют? А он в ответ: уж там нужно или
не нужно, а как будут показывать,
так и вы, в числе прочих, узнаете.
И все-таки сдается: нет уж, пусть лучше ни Удав, ни Дыба
не"достигнут"! Побегают, помятутся, да с тем пусть
и отъедут. Вот это было бы хорошо! Тетенька! голубушка! помолитесь, чтоб они
не достигли!
Но что всего хуже, насмеяться-то они насмеются, а помочь
не помогут. Потому что хоть вы, милая тетенька,
и восклицаете; ах, ведь
и я когда-то бредила! но все-таки понимаете, что, полжизни пробредивши, нельзя сбросить с себя эту хмару
так же легко, как сменяют старое, заношенное белье. А домочадцы ваши этого
не понимают. Отроду они
не бредили — оттого
и внутри у них
не скребет. А у вас скребет.
Но, ради всего святого,
не влюбитесь в урядника, ибо в
таком случае ваши прелестные прошивки пропахнут тютюном
и овчинами.
И прозовут они вас"урядницей",
и так популяризируют эту кличку, что вам проходу по деревне от нее
не будет.
Так что ежели который человек всю жизнь"бредил", а потом, по обстоятельствам, нашел более выгодным"антибредить", то пускай он
не прекращает своего бреда сразу, а сначала пускай потише бредит, потом еще потише,
и еще,
и еще,
и, наконец — молчок!
Однако ж, хоть вы
и возмущаетесь, но, в сущности, ведь
не сердитесь… Ведь
не сердитесь, милая? За что же тут сердиться — ведь нынче все можно! В
таких разговорах проходит день до вечера, а там — опять баиньки!
А
так как мы с вами именно только
такие действия
и совершали, то никто нас в бараний рог
и не согнул: пускай гуляют.
Все это
так умно
и основательно, что
не согласиться с этими доводами значило бы навлекать на себя справедливый гнев. Но
не могу
не сказать, что мне, как человеку, тронутому"бреднями", все-таки, по временам, представляются кое-какие возражения.
И, прежде всего, следующее: что же, однако, было бы хорошего, если б сарматы
и скифы
и доднесь гоняли бы Макаровых телят? Ведь, пожалуй,
и мы с вами паслись бы в
таком случае где-нибудь на берегах Мьи? [Старинное название реки Мойки. (Прим. М. Е. Салтыкова-Щедрина)]
Как ни ненадежна пословица, упразднившая римскую империю, но сдается, что если б она
не пользовалась
такою популярностью, то многое из того, что ныне заставляет биться наши сердца гордостью
и восторгом, развилось бы совсем в другом направлении, а может быть,
и окончательно захирело бы в зачаточном состоянии.
В старину мы были
не особенно сильны по части определений
и в большинстве случаев полагали
так: общая польза есть польза квартальных надзирателей.
Именно
так я
и поступаю. Когда мне говорят: надоело! — я отвечаю: помилуйте! хоть кого взбесит! Когда продолжают:
и без errare хлопот много — я отвечаю: чего же лучше, коли можно прожить без errare! Когда же заканчивают:
не заблуждаться по нынешнему времени приличествует, а внушать доверие! — я принимаю открытый
и чуть-чуть легкомысленный вид, беру в руку тросточку
и выхожу гулять на улицу.
Таким образом, оказывается, что «внушать доверие» значит перемещать центр «бредней» из одной среды (уже избредившейся) в другую (еще
не искушенную бредом). Например, мы с вами обязываемся воздерживаться от бредней, а Корела пусть бредит. Мы с вами пусть
не надеемся на сложение недоимок, а Корела — пусть надеется.
И все тогда будет хорошо,
и мы еще поживем. Да
и как еще поживем-то, милая тетенька!
Мы всегда были охотники полгать, но
не могу скрыть, что между прежним,
так сказать, дореформенным лганьем
и нынешним
такая же разница, как между лимоном, только что сорванным с дерева,
и лимоном выжатым. Прежнее лганье было сочное, пахучее, ядреное; нынешнее лганье — дряблое, безуханное, вымученное.
По форме современное лганье есть
не что иное, как грошовая будничная правда, только вывороченная наизнанку. Лгун говорит"да"там, где следует сказать"нет", —
и наоборот. Только
и всего, Нет ни украшений, ни слез, ни смеха, ни перла создания — одна дерюжная, черт ее знает, правда или ложь. До
такой степени"черт ее знает", что ежели вам в глаза уже триста раз сряду солгали, то
и в триста первый раз
не придет в голову, что вы слышите триста первую ложь.
И вы опять губите время, опять изнуряетесь,
не понимаете, что
такое случилось?
И притом
такого, который, вопреки всем вороньим свидетельствам, утверждает, что никогда околоточные надзиратели
не были
так деятельны, никогда основы
не стояли
так прочно
и незыблемо, как теперь?
В молодости за нами наблюдали, чтоб мы
не предавались вредной праздности, но находились на государственной службе,
так что все усилия наши были направлены к тому, чтоб в одном лице совместить
и человека
и чиновника.
Они
не могут забыть, что ренегат когда-то был их противником,
и потому, как только он сбежал из первоначального лагеря,
так сейчас его забирают в лапы: попался! теперь только держись!
И все-таки рано или поздно, а придется"бросить". Ибо жизненная машина
так премудро устроена, что если
не"бросишь"motu proprio [по собственному побуждению (лат.)], то все равно обстоятельства тебя к одному знаменателю приведут. А в практическом отношении разве
не одинаково, отчего ты кувыркаешься: оттого ли, что душа в тебе играет, или оттого, что кошки на сердце скребут? Говорят, будто в сих случаях самое лучшее — помереть. Но разве это разрешение?
Хорошо, что я нашелся, предсказав, что
не успеет курица яйцо снести, как та же самая пара рябчиков будет сорок копеек стоить (это произвело
так называемое"благоприятное"впечатление); но, во-первых, находчивость
не для всех обязательна, а во-вторых, коли по правде-то сказать, ведь я
и сам никакой пользы от моего предсказанья
не получил.
Но
так как этот ответ
не удовлетворил меня
и я настаивал на дальнейших разъяснениях, то приятель мой присовокупил:"Никаких тут разъяснений
не требуется — дело ясно само по себе; а ежели
и существуют особенные соображения, в силу которых адресуемое является равносильным неадресованному, то тайность сию, мой друг, вы, лет через тридцать, узнаете из"Русской старины".
С тем я
и ушел, что предстоит дожидаться тридцать лет. Многонько это, ну, да ведь ежели раньше нельзя,
так и на том спасибо. Во всяком случае, теперь для вас ясно, что ваши упреки мной
не заслужены, а для меня
не менее ясно, что ежели я желаю переписываться с родственниками, то должен писать
так, чтобы мои письма заслуживали вручения.
Ясно
и многое другое, да ведь ежели примешься до всего доходить,
так, пожалуй,
и это письмо где-нибудь застрянет. А вы между тем уж
и теперь беспокоитесь, спрашиваете: жив ли ты? Ах, добрая вы моя! разумеется, жив! Слава богу,
не в лесу живу, а тоже, как
и прочие все, в участке прописан!
В
таком виде письмо, наверное, ни в огне
не сгорит, ни в воде
не потонет, а так-таки целёхонькое
и дойдет по адресу.
Нынче вся жизнь в этом заключается: коли
не понимаешь —
не рассуждай! А коли понимаешь — умей помолчать! Почему
так? — а потому что
так нужно. Нынче всё можно:
и понимать
и не понимать, но только
и в том
и в другом случае нельзя о сем заявлять. Нынешнее время — необыкновенное; это никогда
не следует терять из виду. А завтра, может быть,
и еще необыкновеннее будет, —
и это
не нужно из вида терять. А посему: какое пространство остается между этими двумя дилеммами — по нем
и ходи.
И, право, никто, кажется,
не жалеет, что уровень литературы
так низко пал.
Я знаю многих, которые утверждают, что только теперь
и слышатся в литературе трезвенные слова. А я
так, совсем напротив, думаю, что именно теперь-то
и начинается в литературе пьяный угар. Воображение потухло, представление о высших человеческих задачах исчезло, способность к обобщениям признана
не только бесполезною, но
и прямо опасною — чего еще пьянее нужно! Идет захмелевший человек, тыкаясь носом в навозные кучи, а про него говорят: вот от кого услышим трезвенное слово.
Однако, чего доброго, вы упрекнете меня в брюзжании
и преувеличениях. Вы скажете, что я нарисовал
такую картину жизни, в которой, собственно говоря,
и существовать-то нельзя. Поэтому спешу прибавить, что среди этой жизни встречаются очень хорошие оазисы, которые в значительной мере смягчают общие суровые тоны. Один из
таких оазисов устроил я сам для себя, а следовательно,
и всем прочим
не препятствую последовать моему примеру.
Все думаешь: как это
так? пять минут назад на желтенькую бумажку
и смотреть никто
не хотел, а тут с руками ее рвут!
Вот тихие удовольствия, которые встречают вас дома с первых же шагов
и пользованию которыми никто в целом мире, конечно,
не воспрепятствует. Но раз вы дали им завладеть собой, тон всей последующей жизни вашей уж найден.
И искать больше нечего."Дворникам-то, дворникам-то дали ли на водку?" — С приездом, вашескородие! — "Благодарю! вот вам три марки!" — У нас, вашескородие, эти деньги
не ходят!.. — Представьте себе!"Ну,
так вот вам желтенькая бумажка!" — Счастливо оставаться, вашескородие!
—
И всего-то покойный грибков десяток съел, — говорит он, — а уж к концу обеда стал жаловаться. Марья Петровна спрашивает: что с тобой, Nicolas? а он в ответ: ничего, мой друг, грибков поел,
так под ложечкой… Под ложечкой да под ложечкой, а между тем в оперу ехать надо — их абонементный день. Ну,
не поехал, меня вместо себя послал. Только приезжаем мы из театра, а он уж
и отлетел!
И я твердо убежден, что
так это
и будет, только
не надобно торопиться, а тем менее понуждать.
И делал он это
так тихо
и благородно, что деденька
так и умер,
не зная, что у него в буфете капиталист сидит.
Только вы
не очень все-таки"книжку"-то запускайте, потому что,
не ровен час,
и не увидите, как ворошиловское-то ваше гнездо к Финагеичу в руки перейдет.
Однако ж, кажется, я увлекся в политико-экономическую сферу, которая в письмах к родственникам неуместна… Что делать! такова уж слабость моя! Сколько раз я сам себе говорил: надо построже за собой смотреть! Ну,
и смотришь, да проку как-то мало из этого самонаблюдения выходит. Стар я
и болтлив становлюсь. Да
и старинные предания в свежей памяти,
так что хоть
и знаешь, что нынче свободно, а все как будто
не верится. Вот
и стараешься болтовней след замести.
Не дальше как вчера я эту самую мысль подробно развивал перед общим нашим другом, Глумовым,
и представьте себе, что он мне ответил!"К тому, говорит, времени, как все-то устроится, ты
такой скотиной сделаешься, что
не только Пушкина с Лермонтовым, а
и Фета с Майковым понимать перестанешь!"
Если б можно было ходить по улице"
не встречаясь", любой из компарсов современной общественной массы шел бы прямо
и не озираясь: но
так как жизнь сложна
и чревата всякими встречами,
так как"встречи"эти разнообразны
и непредвиденны, да
и люди, которые могут"увидеть", тоже разнообразны
и непредвиденны, — вот наш компарс
и бежит во все лопатки на другую сторону улицы, рискуя попасть под лошадей.
Так что, ежели вы видите массы компарсов, перебегающих с одной стороны улицы на другую, под влиянием общественного переполоха, то это совсем
не значит, что общество изменило своим симпатиям
и антипатиям, а значит только, что оно
не сознает себя достаточно сильным, чтобы относиться самостоятельно к дворницкому игу.