Неточные совпадения
Несмотря на
то, что адепты"общей пользы"грозят заполонить вселенную, мнения об их бессовестности от времени до времени еще прорываются в
обществе и, признаюсь, порядочно-таки колеблют мою готовность плыть по течению.
Иногда мне представляется вопрос: поддастся ли наше
общество наплыву этого низкопробного озлобления, которое до остервенения набрасывается на все, выходящее за пределы хлевной атмосферы, или же оно будет только наружно окачено им, внутренно же останется верным
тем инстинктам порядочности, которая до сих пор, от времени до времени, прорывалась в нем?
Так что, ежели вы видите массы компарсов, перебегающих с одной стороны улицы на другую, под влиянием общественного переполоха,
то это совсем не значит, что
общество изменило своим симпатиям и антипатиям, а значит только, что оно не сознает себя достаточно сильным, чтобы относиться самостоятельно к дворницкому игу.
А между
тем, повторяю, на нем, на этом еле дышащем
обществе, лежит фаталистическая обязанность жить.
Наше
общество немногочисленно и не сильно. Притом, оно искони идет вразброд. Но я убежден, что никакая случайная вакханалия не в силах потушить
те искорки, которые уже засветились в нем. Вот почему я и повторяю, что хлевное ликование может только наружно окатить
общество, но не снесет его, вместе с грязью, в водосточную яму. Я, впрочем, не отрицаю, что периодическое повторение хлевных торжеств может повергнуть
общество в уныние, но ведь уныние не есть отрицание жизни, а только скорбь по ней.
И компарсы, так усердно, под гнетом паники, перебегающие через дорогу, дабы уйти от компрометирующих встреч, вновь почувствуют присутствие оживляющих искорок и сумеют отличить
тех, которые в минуты уныния поддерживали в
обществе веру в жизнь, от
тех, которые вносили в него только язву междоусобия.
Нет, ради бога, не смешивайте вероломного корифейства Пафнутьевых с
тою гнетущею подавленностью, которую вы, от времени до времени, замечаете в
обществе! Примиритесь с последнею и опасайтесь первого.
К сожалению, однако ж, я должен сознаться, что принудительные взгляды у нас и до сих пор в большом ходу в
той кочующей части нашего
общества, которая наполняет улицы и публичные места Петербурга.
Им бы нужно было, не обращая внимания на подстрекательства"
общества", скромно продолжать свое скромное дело, а они вместо
того возмечтали.
Короче, едва успели обе силы встретиться, как тотчас же встали на дыбы. Стоят друг против друга на дыбах — и шабаш. Да и нельзя не стоять. Потому что, ежели земство уступит — конец луженью придет, а ведь это заря наших будущих гражданских свобод. Если же Сквозник-Дмухановский уступит — начнется потрясение основ и колебание авторитетов.
Того гляди,
общество погибнет.
Но допустим, что нам не к лицу задаваться задачами, в которых на первом плане стоит
общество, и
тем меньше к лицу угадывать приговоры истории.
На мой взгляд, это угроза очень серьезная, потому что ежели еще есть возможность, при помощи уличных перебеганий и домашних запоров, скрыться от
общества живых людей,
то куда же скрыться от семьи?
Подумайте! ведь Удав не только никогда не скорбел о
том, что ябеда грозит
обществу разложением, но втайне даже радовался этой угрозе — и вдруг теперь
тот же Удав убеждается, что общественная гангрена есть в
то же время и его личная гангрена!
— И дельно. Не шатайся по конкам, а дома сиди. Чем дома худо? На улице и сырость, и холод, а дома всегда божья благодать. Да и вообще это не худо, что
общество само себя проверить хочет… А
то уж ни на что непохоже, как распустили!
Прапорщик побежал домой"книжку дочитывать", а коллежский асессор Павлуша — тоже домой к завтрашнему дню обвинительную речь готовить. Но ему, тетенька, выигрышных-то обвинений не дают, а все около кражи со взломом держат, да и
то если таковую совершил человек не свыше чином коллежского регистратора. Затем мы с дядей остались одни, и я решился кончить день в его
обществе.
Потребность в
обществе себе подобных, в свободе движения и достаточном питании настолько сильна в молодом организме, что даже незаурядная юношеская устойчивость — и
та не может представить ей достаточного противодействия.
— И будет эта война продолжаться до
тех пор, пока в
обществе не перестанут находить себе место неблагонадежные элементы.
Приступится ли оно к жизни так называемого культурного
общества — половина этой жизни представляет заповедную тайну, и именно
та половина, которая всейжизни дает колорит.
Прежде всего, меня поразило
то, что подле хозяйки дома сидела"Дама из Амстердама", необычайных размеров особа, которая днем дает представления в Пассаже, а по вечерам показывает себя в частных домах: возьмет чашку с чаем, поставит себе на грудь и, не проливши ни капли, выпьет. Грызунов отрекомендовал меня ей и шепнул мне на ухо, что она приглашена для"оживления
общества". Затем, не успел я пожать руки гостеприимным хозяевам, как вдруг… слышу голос Ноздрева!!
Напротив
того, мысль, увидевшая свет в атмосфере съезжего дома, прежде всего ищет скрыть свое происхождение и ищет этого по
той же самой причине, по которой шулер, являясь в незнакомое
общество, непременно рекомендует себя: благородный человек такой-то!
Не далее как на днях мне пришлось быть в
обществе, где рассказывались факты, как раз соответствующие
тому"принципу нравственности", в отрицании которого я обвиняюсь московскими фарисеями. И между прочим передавалась следующая история.
— Самообольщение какое-то всех одолело, — продолжал между
тем Глумов, — все думается, как бы концы в воду схоронить или дело кругом пальца обвести. А притом и распутство. Как змей, проникает оно в
общество и поражает ядом неосторожных. Малодушие, предательство, хвастовство, всех сортов лганье… Может ли быть положение горше этого!
Неточные совпадения
Тогда — не правда ли? — в пустыне, // Вдали от суетной молвы, // Я вам не нравилась… Что ж ныне // Меня преследуете вы? // Зачем у вас я на примете? // Не потому ль, что в высшем свете // Теперь являться я должна; // Что я богата и знатна, // Что муж в сраженьях изувечен, // Что нас за
то ласкает двор? // Не потому ль, что мой позор // Теперь бы всеми был замечен // И мог бы в
обществе принесть // Вам соблазнительную честь?
Получив же в свое распоряжение все, в
ту же минуту дал знать
обществу, сказавши: «Теперь пора».
И пишет суд: препроводить тебя из Царевококшайска в тюрьму такого-то города, а
тот суд пишет опять: препроводить тебя в какой-нибудь Весьегонск, и ты переезжаешь себе из тюрьмы в тюрьму и говоришь, осматривая новое обиталище: „Нет, вот весьегонская тюрьма будет почище: там хоть и в бабки, так есть место, да и
общества больше!“ Абакум Фыров! ты, брат, что? где, в каких местах шатаешься?
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего
общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что и не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над
тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
Но как ни исполнен автор благоговения к
тем спасительным пользам, которые приносит французский язык России, как ни исполнен благоговения к похвальному обычаю нашего высшего
общества, изъясняющегося на нем во все часы дня, конечно, из глубокого чувства любви к отчизне, но при всем
том никак не решается внести фразу какого бы ни было чуждого языка в сию русскую свою поэму.