Неточные совпадения
И точно: давно ли, кажется, мы
за ум взялись, а какая перемена во
всем видится! Прежде, бывало, и дома-то сидя, к чему ни приступишься,
все словно оторопь тебя берет.
Все думалось, что-то тетенька скажет? А нынче что хочу,
то и делаю; хочу — стою, хочу — сижу, хочу — хожу. А дома сидеть надоест — на улицу выйду. И взять с меня нечего, потому что я
весь тут!
В молодости
за нами наблюдали, чтоб мы не предавались вредной праздности, но находились на государственной службе, так что
все усилия наши были направлены к
тому, чтоб в одном лице совместить и человека и чиновника.
Иногда мне представляется вопрос: поддастся ли наше общество наплыву этого низкопробного озлобления, которое до остервенения набрасывается на
все, выходящее
за пределы хлевной атмосферы, или же оно будет только наружно окачено им, внутренно же останется верным
тем инстинктам порядочности, которая до сих пор, от времени до времени, прорывалась в нем?
Все прошлое лето, как вам известно, я прошатался
за границей (ужасно, что там про нас рассказывают!) и
все рвался оттуда домой. А между
тем ведь там, право, недурно. Какие фрукты в Париже в сентябре! какие рестораны! какие магазины! какая прелестная жизнь на бульварах!
Прежде
всего, никто не верил их искренности даже в
том случае, когда они доказывали, что
за их услугами скрывается очень хорошая специальность: утирать слезы.
Ему бы следовало сходить в баню и уехать в Торопец, а он, вместо
того, вновь объехал
всех земцев-нюхателей и уговорил их собраться у Палкина
за общей трапезой для обмена мыслей.
С
тех пор, как он сел наравне с господами,у него развилась страсть к накоплению богатств, и он почти
все свое жалованье отдает
за процент Хлобыстовским и Дракиным.
С
тех пор Дракины кой-что едят. И если б они ограничились отпускаемою им малою едой, никто бы, конечно,
за этим не погнался; но они хотят есть
всё больше и больше, а это неблагородно, потому что разыгрывающийся аппетит внушает им предосудительные мысли, а предосудительные мысли гонят их в Петербург.
Только голоднее, а идеалы
всё те же: не
то, чтобы что-нибудь, ограждения ради, придумать, а прямо
за шиворот или руки к лопаткам.
Совсем не из-за этого, милый друг. По крайней мере, я вовсе не бредил об
том, чтоб бог привел мне дожить до поглощения Дракиным
всех отраслей правящей деятельности, и ежели этому суждено сбыться,
то уж, конечно, не я по этому поводу воскликнул:"Ныне отпущаеши…"
И
все это счастье,
всю эту сытость, мир и благоволение охраняли и обеспечивали нам облеченные доверием куроцапы, зорко следившие
за тем, чтобы Анфисушка называла нас именно кормильцами, а не идолами.
Есть у меня и другие доводы, ратующие
за Сквозника-Дмухановского против Дракина, но покуда о них умолчу. Однако ж все-таки напоминаю вам: отнюдь я в Сквозника-Дмухановского не влюблен, а только утверждаю, что
все в этом мире относительно и всякая минута свою собственную злобу имеет. И еще утверждаю, что если в жизни регулирующим началом является пословица:"Как ни кинь,
все будет клин",
то и между клиньями все-таки следует отдавать преимущество такому, который попритупился.
Все горячо и радостно
за него хватаются,
все повторяют его, носятся с ним, толкуют на
все лады, особливо, если"хорошее слово"имеет ближайшее отношение к современной действительности, к
тем болям, которые назрели у каждого в душе и ждали только подходящего выражения, чтобы назвать себя.
Словом сказать, образовалась целая теория вколачивания"штуки"в человеческое существование. На основании этой теории, если бы
все эти люди не заходили в трактир, не садились бы на конку, не гуляли бы по Владимирской, не ездили бы на извозчике, а оставались бы дома, лежа пупком вверх и читая"Nana", —
то были бы благополучны. Но так как они позволили себе сесть на конку, зайти в трактир, гулять по Владимирской и т. д.,
то получили
за сие в возмездие"штуку".
Как бы
то ни было, но ужасно меня эти"штуки"огорчили. Только что начал было на веселый лад мысли настраивать — глядь, ан тут целый ряд"штук". Хотел было крикнуть: да сидите вы дома! но потом сообразил: как же, однако,
все дома сидеть? У иного дела есть, а иному и погулять хочется… Так и не сказал ничего. Пускай каждый рискует, коли охота есть, и пускай
за это узнает, в чем"штука"состоит!
Но бабенька, которую кузина Надежда Гавриловна по-французски называет un coeur d'or [золотое сердце (франц.)], всегда отдавала предпочтение Бритому, а Стрекозу недолюбливает и нередко даже называет его самого — предателем, а слезы его — крокодиловыми, И
все за то, что он чересчур тщился доказать свою «невинность».
Покуда происходил этот опрос, я сидел и думал,
за что они на меня нападают? Правда, я был либералом… ну, был! Да ведь я уж прозрел — чего еще нужно? Кажется, пора бы и прост…
то бишь позабыть! И притом, надо ведь еще доказать, что я действительно… был? А что, ежели я совсем"не был"? Что, если
все это только казалось?Разве я в чем-нибудь замечен? разве я попался? уличен? Ах, господа, господа!
Один был взят из придворных певчих и определен воспитателем; другой, немец, не имел носа; третий, француз, имел медаль
за взятие в 1814 году Парижа и
тем не менее декламировал: a tous les coeurs bien nes que la patrie est chere! [как дорого отечество
всем благородным сердцам! (франц.)]; четвертый, тоже француз, страдал какою-то такою болезнью, что ему было велено спать в вицмундире, не раздеваясь.
Я лично чувствую себя отлично,
за исключением лишь
того, что
все кости как будто палочьем перебиты. Терся поначалу оподельдоком — не помогает; теперь стараюсь не думать — полегчало. До такой степени полегчало, что дядя Григорий Семеныч от души позавидовал мне. Мы с ним, со времени бабенькинова пирога, очень сдружились, и он частенько-таки захаживает ко мне. Зашел и на днях.
— И я. Объясниться нам нужно — вот и
все.
Все равно как в журнальной полемике: оба противника, в сущности, одно и
то же говорят, а между
тем, зуб
за зуб!
— Тогда бабенька
за него замуж бы вышла. Говорят, будто семидесяти лет не позволяют — ну, да ведь в память Аракчеева… По крайней мере, повеселилась бы на свадьбе, а
то что!
Все ходят, словно скованные, по углам, да результатов ждут…
— Ну, вот, теперь прощаю! Теперь —
все забыто. И я тебя простила, и ты меня прости. Я тебя простила
за то, что ты свою maman обеспокоил, а ты меня прости
за то, что я тебе тогда сгоряча… Ну, пусть будет над тобой мое благословение! А чтобы ты не скучал, вот пять рублей — можешь себе удовольствие сделать!
А когда, вслед
за тем, сюрпризом явился фокусник,
то вышел такой поразительный контраст, что
все залились веселым смехом.
То было время, когда
все порядочные люди предавались"иллюзиям"(хотя это было строжайше воспрещено), а русские, находившиеся
за границей, даже гордость какую-то выказывали.
За табльдотом мы познакомились. Оказалось, что он помпадур, и что у него есть"вверенный ему край", в котором он наступает на закон. Нигде в другом месте — не
то что
за границей, а даже в отечестве — он, милая тетенька, наступать на закон не смеет (составят протокол и отошлют к мировому), а въедет в пределы"вверенного ему края" — и наступает безвозбранно. И, должно быть, это занятие очень достолюбезное, потому что
за границей он страшно по нем тосковал, хотя
всех уверял, что тоскует по родине.
Но поповский сын не дождался объявления этой резолюции: существование его было уже отравлено. Преемственное посещение блюдущих возымело влияние не столько на него, сколько на окружающую среду. Кабатчик первый произнес слово: сицилист, а
за ним
то же слово стали повторять и мужички. Сначала произносили его нерешительно, но потом, с каждым днем,
всё ходчее и ходчее. А наконец, и девки перестали припускать поповского сына в хоровод. Не для кого стало и кудри по праздникам расчесывать.
"Пью
за процветание!" — предлагает один;"пью
за преуспеяние!" — вторит другой — а между
тем все отлично знают, что никто и ничто не преуспеет и не процветет.
— Дай срок,
все в своем месте объясню. Так вот, говорю: вопрос, которая манера лучше, выдвинулся не со вчерашнего дня. Всегда были теоретики и практики, и всегда шел между ними спор, как пристойнее жизнь прожить: ничего не совершив, но в
то же время удержав
за собой право сказать: по крайней мере, я навозной жижи не хлебнул! или же, погрузившись по уши в золото, в виде награды сознавать, что вот, мол, и я свою капельку в сосуд преуспеянья пролил…
Неточные совпадения
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово: что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я тебе вспомню это! А
все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот тебе и сейчас! Вот тебе ничего и не узнали! А
все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с
той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает, что он
за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Да объяви
всем, чтоб знали: что вот, дискать, какую честь бог послал городничему, — что выдает дочь свою не
то чтобы
за какого-нибудь простого человека, а
за такого, что и на свете еще не было, что может
все сделать,
все,
все,
все!
Осип (выходит и говорит
за сценой).Эй, послушай, брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без денег; да скажи, чтоб сейчас привели к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб
все живее, а не
то, мол, барин сердится. Стой, еще письмо не готово.
Анна Андреевна. Тебе
все такое грубое нравится. Ты должен помнить, что жизнь нужно совсем переменить, что твои знакомые будут не
то что какой-нибудь судья-собачник, с которым ты ездишь травить зайцев, или Земляника; напротив, знакомые твои будут с самым тонким обращением: графы и
все светские… Только я, право, боюсь
за тебя: ты иногда вымолвишь такое словцо, какого в хорошем обществе никогда не услышишь.
Глеб — он жаден был — соблазняется: // Завещание сожигается! // На десятки лет, до недавних дней // Восемь тысяч душ закрепил злодей, // С родом, с племенем; что народу-то! // Что народу-то! с камнем в воду-то! //
Все прощает Бог, а Иудин грех // Не прощается. // Ой мужик! мужик! ты грешнее
всех, // И
за то тебе вечно маяться!